Пустой горшок привел Алену в отчаяние. Она ахнула, отхлестала двадцатипятилетнего Данилушку веревкой и поставила в угол на коленки. А явившиеся без приглашения Роман Гаврилович и Петр увидели не Алену, а чистую бабу-ягу — зобатую, растрепанную, черную от горя и от женской болезни.

Роман Гаврилович, переступив порог, опешил.

В избе было темно и тесно. Почти все пространство занимала печь, повернутая лицом к входной двери. Циновку на земляном полу заменяли клочья соломы. Кривой шест подпирал гнилую матицу. Дурачок стоял на коленях и причитал:

— Мамка, пусти, больше не буду!

Из всех углов веяло безысходной нищетой.

— Пойдем отсюда, — шепнул председатель Петру.

— Обожди! — отвечал тот. — Здравия желаю, Алена батьковна! Вишь ты, какая шустрая. Сама кашу шамаешь, а должок в колхозные закрома не везешь.

— А как же! Кабы не господь, вовсе беда…

— Не то беда, что воруешь, — Петр показал пальцем в потолок, — а то беда, что заповедь позабыла.

— Каку таку заповедь?

— Первую заповедь колхозника. Кто за тебя расплачиваться с государством будет? Я? Товарищ Платонов? Все сроки прошли, а за тобой шесть пудов. Сама отвезешь или пощекотать?

— Где я вам шесть пудов возьму?

— А вон, дурачок скажет. Будь здоров, Данилушка!

— Завсегда готов! — рослый небритый парень вскочил и воскликнул: — Да здравствует Коминтерн! — и широко улыбнулся.

— Где тут у вас хлебушек?

Данилушка с готовностью скинул с ларя тулуп, подушку и поднял крышку. Петр потыкал щупом, завел глаза, подсчитал:

— Мешка три будет.

— Сколько дадите? — спросил Алену Роман Гаврилович.

— Хучь все, — отмахнулась она. — Все одно подыхать. Хучь сегодня, хучь завтра…

— Все в Авиахим! — весело крикнул Данилушка.

В обед собрались у Платонова, подбили итоги. Оказалось, собрали примерно четверть того, на что надеялись. Заведующий разумными развлечениями произнес по инерции непечатную фразу.

Принялись за следующий вопрос, не менее тягостный: раскулачка Ковалева и Чугуева.

— Давайте решим по-быстрому — и до вечера, — досадливо предложил Роман Гаврилович. — К Ковалеву пойдет Фонарев. Емельян, возьми на подмогу Шишова и Вавкина. Там дело просто. А как с Чугуевым?

Все, кроме Петра, сидели насупившись. Чугуевых жалели. Жалели и шуструю Ритку, и добрую глуховатую тещу, и самого хозяина, словом, всех, кроме упорной жены Федота Федотовича. Опись имущества назначили на сегодня. В тройку вошли Платонов, Пошехонов и Петр. Катерина идти к Федоту Федотовичу отказалась наотрез. Операция его раскулачивания напоминала ей удаление здорового зуба.

В качестве понятого назначили Лукьяна за то, что он вместо двенадцати мешков зерна согласился дать только два.

— Обыскивать будут Пошехонов и Петр, — сердито говорил Роман Гаврилович. — Кроме барахла особо искать зерно… Чего вы все скисли, как мокрые курицы?

— Можно, я отлучусь? — попросила Катерина.

— Сиди! — возразил Емельян. — Выпустим — к благодетелю побежишь. Всю обедню испортишь. Орехова раскулачивали — баба его все тарелки перебила…

— А вы что глядели? — укорил Роман Гаврилович.

— Опешили с непривычки.

— Так вот. Входи и сразу бери власть в свои руки. Любой антагонизм пресекай немедленно. Церемоний не разводить. Раскулачка — законная часть классовой борьбы: если не дашь в морду ты, дадут в морду тебе.

— Вот это верно, — Петр потер руки от удовольствия. — Вот это так правильно…

— И на Чугуева надо свалиться как снег на голову. Внезапно. По этой причине, товарищ Катерина, до прихода тройки являться вам к нему нежелательно.

— Неужто я ему скажу! — обиделась Катерина. — Что вы!

— Он по глазам смекнет. Поглядели бы на себя. Будто кого похоронили. Знаете что, Катерина! Смастерили бы вы нам красные повязки. А то вид у нас, как бы получше сказать, шибко гражданский.

— Давно бы надо сдогадаться, — сказал Петр. — В избе-читальне третий год лозунг про всеобуч висит. Снимем и нарежем. Нацепим повязки на рукава, никто поперек сказать не посмеет. Пошли, Катерина!

— Эва, разбежался, — притормозил Емельян. — Чего тебе с ней ходить? У тебя свои детишки плачут. Давай ключи, я пойду.

У двери кашлянули. Роман Гаврилович обернулся.

В горнице стоял незнакомец в коротком кавалерийском полушубке и с пухлым портфелем под мышкой. Лицо у него было бледное, лобастое, с плотно закрытым безгубым ртом.

Когда он вошел, никто не слышал.

Он взглянул на всех сразу и спросил:

— Заседаете?

— Заседаем, — ответил Роман Гаврилович. — А вы кто такой?