– Что это? – спросила я.

– Сердце мое, – ответил он.

– Это не твое сердце. Ты выдрал его из груди Сваровски.

Илья посмотрел мне в глаза долгим взглядом. Поднял руку, и сердце упало вниз. Он уходил с моста, а я все видела, как падает и падает красное сердце на старый, замшелый мост. Я побежала к нему и не успела. Оно уже упало и застыло на одном месте. Беззвучно. Так бывает, когда бросаешь настоящее человеческое сердце. Настоящее сердце не катится, не подпрыгивает и молчит. Просто падает и умирает. Я подняла его и посмотрела сквозь рубиновую призму на солнце. В середине тянулась трещина, сверху донизу. Трещина сверкала и искрилась как роса цвета настоящей крови. Тогда я приложила чужое сердце к своему, чтобы вылечить.

Я вернулась домой, и сразу закуковала кукушка. Семь раз. Семь – счастливое число.

– Что это? – потрясенно прошептала я.

– Я отдал ходики в починку и повесил, пока тебя не было, – улыбнулся Гера. – Жизнь начинается.

Я вышла с лекции на волю. Спустилась по лестнице и глазами добежала до парка напротив. В нем росли клены. Они растопырили мне навстречу свои красные ладони. Все, абсолютно все клены были усеяны руками, доверчиво повернутыми ладонями к солнцу и ко мне. Сердце мое екнуло и забилось с бешеной силой внизу живота. Невдалеке от дружелюбных кленов была припаркована серая машина, улыбавшаяся во весь рот. У машины стоял Илья, он махнул мне рукой. Я разулыбалась до ушей и побежала к нему через улицу как сумасшедшая. Зигзагами между сигналящих машин. И остановилась посреди улицы как вкопанная. Человек с выдранным из груди сердцем целовал девушку. Взасос. Придурковатая серая машина радостно таращила на них свои глаза. Илья улыбнулся мне, усадил девушку на переднее сиденье, и они уехали, укатили, унеслись, умчались от меня и без меня.

– Ты! Больная! – закричал мужчина из машины возле меня. – Под колеса хочешь?

– Хочу, – сказала я и пошла через улицу к красным кленам напрямую. Под какофонию визжащих и сигналящих колес.

Я вернулась домой, пододвинула кухонный стол, залезла на него и молотком выломала кукушку. Взяла ее трупик двумя пальцами и с размаху швырнула вниз. Потом достала из своей сумки рубиновое сердце и села на пол у трупика металлической кукушки. Ненастоящее сердце переливалось и сверкало в прямоугольнике солнечного света. Горело тысячью огней, льющихся из слоистой трещины посередине. Моя ладонь доверху наполнилась его красной, ненастоящей кровью. Живые ладони красных кленов были настоящими, а это сердце нет.

Я разжала руку, сердце упало вниз. Оно никак не изменилось и светилось рубином с кухонного выщербленного пола. Я залезла на стол, подняла руку и раскрыла ладонь. Сердце еще только скользило по моей ладони, а я закрыла глаза и увидела, как оно раскололось на тысячи мелких кусков. И мне вдруг стало страшно до жути. Я убивала материальную точку отсчета. А может, я убивала собственное сердце. Я стояла на столе, замерев с закрытыми глазами, целую вечность и вздрогнула от боя старых напольных часов. Я раскрыла глаза, сердце светилось рубином с выщербленного кухонного пола. Я посмотрела его на свет, трещина стала шире, но сердце выдержало. Я рассмеялась. Это хорошо. Очень хорошо.

– Пусть оно всегда будет со мной, – решила я. – Везде.

И улыбнулась. Все было путем. Просто отлично!

Илья позвонил мне через три дня.

– Как делишки? – спросил он.

Я улыбнулась, представив, как он жонглирует ямочками на щеках.

– Нормально. Думала, подбросишь меня до дома.

– У меня появились другие планы, – рассмеялся он.

– Я заметила.

Он замолчал, я улыбнулась. Пауза затянулась, я не спешила помочь. Сам звонит, пусть сам и развлекает.

– Временами я общаюсь с людьми, не похожими на тебя, – наконец сказал он. – Для разнообразия.

– Для безобразия? – невинно уточнила я. – Я не расслышала.

– Безобразие у меня только с тобой. Рецидивами. Мне надо выяснить, все ли у тебя дома. Иначе не усну.

Я не выдержала и рассмеялась, он вслед за мной.

– Вообще-то я около тебя. Ем чебуреки. Кетчуп принесешь?

Мы встретились на каменных усах поперек реки живой протоплазмы. Она сверкала золотой дорожкой по обе стороны каменных усов. Золотая, зеркальная дорожка плыла в рамочке из синего неба с белыми облаками. Ветер гнал крошечные золотые пирамиды живой воды через ворота, на которых стояли мы. А под воротами живая вода мурчала влюбленной мартовской кошкой. И кошке, живущей под мостом, было совершенно наплевать, что на дворе уже осень.

Он поцеловал меня, и я вдруг потеряла сознание оттого, что заглянула в его глаза. Отвыкла, забылась и на полной скорости влетела в земляной шаманский круг его голубой радужки. И все.

– Ты что?

Я смотрела в испуганные глаза Ильи.

– Ничего! – я рассмеялась. – Я плыла на белом кораблике по золотому зеркалу.

– Какому зеркалу?

– Я не утонула, – объяснила я. – Хотя ворота были совсем узкие. Мне пришлось пригнуть голову. Низко-низко. И руки сложить. Чтобы не перевернуться.

Я пригнула голову, чтобы показать, как было.

– Мне кажется, я тебя люблю, – сказал он.

И я услышала самый несчастный на всей земле голос.

Когда входишь в бабушкину квартиру, взгляд натыкается на золоченый шпиль в синем небе. Ты смотришь на шпиль из подзорной трубы длинного темного коридора. Золоченый шпиль делит небо на половины. С одной стороны солнце восходит, с другой садится, потому с востока шпиль утром розовый, а вечером красный, как пылающий рубин. Получается, в середине неба тоже есть трещина. Золотая.