Я не знала, что загадал Илья. Сама я загадала, чтобы мы всегда были вместе.

Мне приснилась черно-белая красавица, жившая одновременно в шести лучших домах Японии. Она низко склонилась ко мне, шурша шелками, и шепнула:

– Голубые ирисы надо держать за стебли. Лепестки ирисов легко сломать.

– Они вырастут снова, – пообещала я.

Под моей подушкой лежало чужое сердце, а я была его властелином. Вокруг цвели разноцветные ирисы, их запах растекся по всему дому и тайком заместил собой мою кровь и лимфу. Сама не заметив, я нырнула в него с головой и оказалась в ловушке.

У станции метро я увидела ландыши. Их разместили в стеклянной коробке на заснеженной улице. Рядом с ними горела свеча, чтобы цветы не замерзли.

– Дайте букет, – попросила я, отдала деньги и понюхала белые головки цветков. Их желтые носы слабо пахли весной, и у меня вдруг защемило сердце. Я засунула ландыши за пазуху, вошла в метро и в нерешительности огляделась. Поезд направо – Илья, поезд налево – Гера. И еще не успев ничего решить, пошла к ветке, ведущей домой.

У меня все хорошо, но мне почему-то немного грустно. Возможно, оттого, что Илья обещал прийти не раньше десяти, или оттого, что я еще не обвыклась на новом месте. В его доме нет сквозняков, но я все время мерзну. Может быть, оттого, что по комнатам гуляет стерильный воздух кондиционеров «зима-лето». Или потому, что в кондоминиумах строят дома по плану, а не как придется, и в нем нет дворов-колодцев, прячущих ветер в свои ловушки. В моем районе дворы-колодцы нанизаны на гранитную нитку набережной, как бусины. Я знаю каждый как свои пять пальцев, в детстве от нечего делать я исходила их вдоль и поперек. В одни дворы можно попасть через арки или проулки, в другие только через черный вход. Раньше внутренние двери подъездов всегда были открыты, теперь заколочены, заперты на сто замков. Каждый двор узкой подзорной трубой глядит в небо, окна домов – друг на друга. Не знаю, для кого это выдумано и зачем? В детстве я мечтала лечь навзничь на самое дно колодца, закинуть руки за голову и глазеть в небо часами, ничего не делая и о ни чем не думая. Но ни разу так и не сделала. Не знаю почему. Может, оттого, что наверху не растет трава.

Дома на набережной богаче, им полагается пространство, наверное, поэтому наш двор большой. В нем есть даже ступеньки. Прямо посередине. Они ведут к детской площадке, за ней маленький сад, сейчас на ней снег и голые, озябшие деревья. Но я знаю дворы-колодцы узкие, как сигары, в одном из них четыре глухих стены и единственное пыльное окно на все четыре дома. Кто смотрит в него? Мне всегда это было интересно. В другом дворе – на ризалитах окна по диагонали, в третьем – сплошные окна и всего один балкон. Ни разу не видела на нем ни одного человека, будто никто и не живет… Но я все же думаю, что на таких балконах непременно должны обитать кудрявые, смешные и грустные трубачи. Как птицы. По крайней мере, если бы у меня был такой балкон, я бы всегда носила с собой желтую, блестящую трубу в черном футляре. И дудела бы в нее каждое утро на своем одном-разъедином балконе, пока меня не прогнали б соседи.

Я вошла во двор, ближайший к остановке, и подняла голову кверху. Небо открылось промозглым, серым, треугольным лоскутом. Еще день, а солнца нет и не будет до самой весны. В такую погоду даже днем зажигают в домах огни. Я поежилась, толкнула дверь подъезда, прошла через темную лестничную площадку и нерешительно потянула за ручку черного входа. Дверь открылась сама собой, и я попала в яблочко настоящей зимы без капли снега. Узкая труба, уже не бывает, четыре стены, каждый этаж в одно окно, похожее на ослепшую бойницу. Серая штукатурка давно облупилась, обнажив закопченные кирпичи. Вверх ржавыми канатами тянутся водосточные трубы, над головой висит облако белым бельмастым глазом. Внизу стены тонут в полутьме, вверху смазаны молочным, зимним светом. Вверху гудит ветер, внизу беспредельно тихо.

– Эй! – шепотом сказала я. – Где ты?

– Ты, – прошелестело эхо.

– Я? – удивилась я.

– А! – ответили мне.

На мой нос упала капля, я вздрогнула и помчалась через чужой подъезд, арки, проулки, дворы – к своему дому. Я бежала с рвущимся из груди сердцем, пока не узнала окна своего дома. Увидела их и остановилась как вкопанная. Ни одного огонька. Геры нет, никого нет. Тогда я села на детские качели-неваляшку, обхватила колени и стала ждать. Не хотелось мне идти домой. К Илье тоже. Не привыкла. Что мне там делать одной?

Я ждала, глядя на свои окна, зимний день стыл вместе со мной. Его пасмурный свет размывал край крыши и лился стеклянной лестницей в небо. В моем доме по стенам ползут кверху стеклянные гусеницы шахт для лифта. Их переплет схож с лестницей, ныряющей внутрь неба. Раньше я мечтала по ней взобраться…

Наконец в Гериной комнате зажегся свет, я отряхнула пальто от снега и пошла домой.

– Ты почему здесь? – В голосе Геры слышалась тревога, и мне стало спокойнее.

– Просто решила зайти.

– Что-нибудь случилось? С Ильей не так?

– Нет. У нас все хорошо, – я невольно повела плечами. – Не знаю… Дело не в этом. Не знаю в чем… Соскучилась.

– Ужинать будешь? – улыбнулся Гера.

– Можно, – я протянула букет. – Я ландыши тебе принесла.

– Мужчинам дарят цветы только на их похороны, – засмеялся Гера.

– Глупости! Поставь их рядом с кроватью, сон будет пахнуть весной.

– У меня сегодня яичница.