Я забредала в сугробы, загребая ногами снег. По детской привычке. За мной каньонами тянулись глубокие человеческие следы. Мне не хотелось приходить домой заранее, пока не вернулся Гера. Я не знала, что делать в своем доме. Сначала я приходила с занятий, ложилась на кровать поверх одеяла и смотрела в потолок, скрестив на груди руки. Зимой рано темнеет, потому я покрывалась серой пылью. Серой, невзрачной пылью. Ее трудно заметить сразу. Она маскируется под сумерки. Возвращался Гера, зажигал свет, и пыль развеивалась как дым. Я забывала о ней сразу же.

Зачем покрываться серой пылью, если можно этого избежать? Вот я и бродила по снежным сугробам.

– Катя! Катя!

Я услышала за собой чужой голос. Ко мне бежал незнакомый парень. Он остановился в нескольких шагах от меня, а я его уже узнала, хотя его загар побледнел под зимним солнцем. Я наклонила голову и улыбнулась. Его лицо заливала кровь, делая кожу похожей на чай каркаде, заваренный с корицей.

– Я Катя, – коварно сказала я. – А ты кто?

– Не узнала, – потерянно отозвался он.

Он стоял в сугробе по колено в снегу и не знал, куда девать руки. Они дрожали так же, как в то, почти забытое время.

– Узнала! – рассмеялась я.

Он стоял и молчал. Проглотил язык, совсем как я. В ту, нашу первую, настоящую встречу.

– Шляешься по сугробам? – спросила я.

– Да, – он глянул на свои ноги по колено в снегу. – Как ты.

– Нет. Не так. Я оставляю каньоны, а ты овальные дыры. К твоей стоянке труднее добраться.

– Ты стала еще красивей, – ответил он.

– Это зима, – объяснила я. – Давай я научу тебя делать каньоны.

Он рассмеялся. И мы пошли с Корицей выписывать человеческие узоры на холодной стекловате. Нелегкое это дело, выписывать узоры на снегу. Самое трудное ломать верхнюю корочку на сугробе, если она заледеневает защитной броней. Мы нахохотались и вспотели, будто перепахали весь земной шар. И свалились на сугробы без сил. Корица смотрел на меня, я на него.

– У меня нет девушки, – внезапно сказал он. – Как мы расстались, так и не было. До тебя были, после тебя никого.

– Хочешь, я сниму заклятие? – рассмеялась я.

Он не улыбнулся в ответ.

– Почему ты меня бросила? Я что, вещь? – спросил он.

Он повторил мои слова точь-в-точь. Замкнул круг. Я этого не ждала. Все забывали меня, а, оказывается, я тоже забывала. Совсем. Я не вспомнила о Корице ни разу с тех пор, как мы расстались.

– Я тебя не бросила, – сказала я. – Просто ты попал в прямоугольник солнечного света. Я их терпеть не могу.

Он вглядывался в мои глаза, будто что-то искал. Разве я могла объяснить чужому человеку, какая я?

– У меня тоже никого нет. Не думай, будто ты особенный. Таких людей полно.

– Что мне делать? – спросил он.

– Пойдем ко мне чай пить. Греться. Я не так давно выздоровела от пневмонии.

– Пойдем.

Мы смотрели альбом с репродукциями картин Петрова-Водкина. Меня завораживал этот художник. Я его не любила, но думала о его картинах постоянно, особенно в последнее время. И часто пересматривала альбом.

– Люди на его портретах и он сам – живые. А на сюжетных картинах они как тряпичные куклы. Почему так? Как думаешь?

– Не знаю, – сказал Корица. – Может, оттого, что люди в нашем воображении не такие, как в жизни.

– А воображаемые люди совсем нереальны, – засмеялась я. – Странно, что нам пришла в голову одна и та же мысль.

– Ничего странного. Эта мысль всем приходит в голову. Время от времени.

– Где твой свитер, красный с черным?

– Дома.

– Тебе надо его носить. Он делает тебя заманчивей, – коварно сказала я.

Лицо Корицы запылало кроной цветущего дерева каркаде. Он опустил глаза, но они успели сказать больше, чем ему хотелось бы. Я улыбнулась. Его глаза были цвета корицы в рамочке из ванильной глазури. Нет. Круглая, коричная шоколадка во взбитых сливках, вкуса орхидейной ванили. Неужели он меня все еще любит? Надо проверить.

– Отработки за хлеб с маслом. Целуй, – я подставила щеку.