– А что делать? Ну там… на проспекте?

– Ходить туда-сюда и вертеть крышкой.

– И все?

– Слушай, Лопухина! У тебя воображение есть? Хочешь, приседай. Хочешь, ласточку делай. Хочешь, бей себя крышкой по лбу!

«Утварь!» – подумала я, глядя в спину Старосельцева.

Проспект деловито облапил меня человеческими колоннами. Я застыла островом в поисках парня в красном комбинезоне. Мимо меня целеустремленно неслись скучные люди в скучных черных и серых одеждах. Чужие глаза обтекали черными точками зрачков, не задерживаясь и не соединяя. В случайной толпе люди всегда вместе и в то же время отдельно.

Из серо-черной массы вдруг выпало красное пятно и выросло в обычного парня, такого, как все. Я заглянула парню в глаза и открыла рот, будто хотела что-то сказать. Красный комбинезон прошел мимо меня, не задерживаясь и не соединяясь. Не знаю почему, но у меня сразу испортилось настроение. Я решила уходить, оглянулась и замерла. На голове красного комбинезона дурацким колпаком высился дуршлаг.

– Посторонись!

Мне с разбега бросился в глаза алюминиевый лед огромного молочного бидона, блестевший солнечными царапинами. Он уехал от меня на санках, я развернулась за ним и наткнулась на человека с ложкой во рту. Чашечка осталась внутри, а наружу, будто дразня, вырос сверкающий металлический черенок. Серьезные зеленые глаза остановились напротив, металлический черенок взлетел гранд батман и тут же сделал шпагат на языке, вернувшись вниз. Я наклонила голову, черенок оттолкнулся от языка и замер в арабеске под подбородком. Я улыбнулась, черенок мерно закачался из стороны в сторону. Я засмеялась, черенок закружился в пируэте.

– Браво! – смеялась я.

Черенок прыгнул большой кошкой, выбросив лапу вперед. Я захлопала, зеленые глаза исчезли в толпе сумасшедших, но очень серьезных людей. Зеленые глаза растворились в толпе, а мои разбежались. Серьезные люди, одетые как все, были не такими, как все. В руке девушки дамской сумочкой висит чайник, а в чайнике косметичка. У парня рыболовные крючки и связка ложек на леске. Самовар рюкзаком за спиной, в сковородке альпинистский ботинок, терка чешет спину, из сита летят разноцветные конфетти. В шляпе опятами растут солонка, сахарница, перечница и графин, в банке звенит будильник. Кастрюля – первая ударная бочка, ведро – вторая, и литаврами алюминиевые тарелки. Вся! Абсолютно вся сумасшедшая, карнавальная кутерьма под канонаду убойных ударных из несметной кухонной утвари! На меня налетело ошеломленное лицо мужчины с вытаращенными глазами, я закрыла смеющийся рот кастрюльной крышкой, как веером. Да! Другой половине серьезных людей сегодня не повезло. А может, и повезло.

– Менты! – заорали за моей спиной, и вдруг стало тихо, как в гробу. Я застыла с крышкой в руках и липким, безумным страхом внутри. Меня вмиг обтекла толпа скучных, безликих людей в скучных черных и серых одеждах, не задерживаясь и не соединяясь… Пока.

– Бежим!

Меня дернули за руку, и я помчалась как сумасшедшая, так и не успев ничего понять. Я бежала внутри липкого страха под убойную канонаду собственного сердца. Под старый-престарый марш чьей-то кухонной утвари.

– Все!

Я упала в снег у пруда без сил. С сердцем, рвущимся из груди вместе с легкими. Я лежала в снегу, надо мной высились большие деревья. Они смотрели в меня, я за них. За деревянной решеткой из крючковатых веток сияло чистое-чистое небо от края до края. Ни тени не видно на нем. И мне захотелось его обнять. Я протянула к нему руки, но наткнулась на решетку из дерева.

– Мы все еще карлики? – спросила я.

– Волнуешься? – засмеялся Старосельцев, глазея на небо.

– Немного, – я прижала ладонь к безумному сердцу.

– Значит, выросли сантиметров на пять, – Старосельцев перевернулся ко мне боком и стал похож на шахматного человека, наполовину белоснежного, наполовину черноземного. – Как говорил великий Шар, чтобы вырасти, надо уметь волноваться.

– Что за шар?

– Француз, партизан, поэт, – Старосельцев поднялся и протянул мне руки. – Вставай, замерзнешь.

Я подала ему руки вместе с крышкой.

– Крышку бросай! – хмыкнул Старосельцев. – Или душой прикипела?

– Прикипела, – я положила крышку в сумку. Она стала точкой отсчета, но какой, я еще не поняла. Старосельцев усмехнулся, я сделала вид, что не заметила.

– Какие у него стихи? У твоего Шара?

– Видишь? – Старосельцев кивнул на замерзший пруд.

Пруд блестел черным глазом воды в центре замороженных ледяных век и бровей, седых и игристых в блестках зимнего снега.

– Я люблю тебя, зима воинственных хлопьев. Нынче твой образ блестит там, где сердце его склонилось. [5]

– Зима воинственных хлопьев, – зачарованно повторила я. – Ты любишь зиму?

– Я всеядный и неприхотливый.

– А еще какие стихи?

– Ну, – протянул Старосельцев. – О любви, например.

– О любви? – мне вообразилось сердце, упавшее под тяжестью воинственных зимних хлопьев. – Прочти. Хотя бы одно.

– Неохота. Вернее, не помню ни одного. – Старосельцев отвернулся, его ботинок на рифленой подошве въехал в сугроб на полном ходу. – Кстати, перспектива светлого будущего у карликов есть всегда. Сама по себе. Даже париться не надо. Испанские Габсбурги вымерли от инцеста, карлики получили свободу и потеряли работу.