Женщина ушла, я осталась наедине с человеком в черном костюме.

– Ты припадочная? – спросил он. – Что ты в обморок все время валишься?

– Припадочная, – ответила я механическим голосом. Как металлическая кукушка.

Я приехала домой и поставила клетку на своем столе. Подошла к окну и услышала капель. Сосульки таяли на солнце, сверкая, как алмазы, вынутые из кимберлитовых трубок. Тропическое лето расплавляло сосульки из моей комнаты в отдельно взятом зимнем городе.

Гера вернулся домой поздно, я ждала его.

– Гера, я припадочная? По мне плачет психушка?

Он обнял меня, его сердце колотилось как сумасшедшее. Я подняла на него глаза.

– Ты что молчишь? Это правда? Я душевнобольная?

– С ума сошла! – резко сказал он. – Как тебе в голову могло такое прийти?

– Я падаю в обморок. Уже три или четыре раза. Не помню.

– Давно?

Он испугался. Я почувствовала это по его голосу.

– С тех пор, как стала встречаться с черным шаром-инопланетянином.

– Не надо было тебя к нему пускать. Я виноват. Я это чувствовал.

– Что чувствовал?

Он обнял меня крепче и поцеловал макушку.

– Это не объяснить. Просто чувствуешь. И все.

Ночью мне привиделся сон. Я танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса в веселом, солнечном женском отделении психиатрической больницы. И я поняла прямо во сне: психиатрическая больница – это то место, где все мечты умирают. Как лебеди.

Утром я осознала. Илья мне так и не позвонил. Я вышла в коридор проводить Геру на работу. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Лучше бы он остался.

– Гера, помнишь Велучу? [6]

– Почему она тебе вспомнилась?

– Мы видим ее глазами Павича, а молва знала ее отпетой шлюхой.

– Может, я не прав, но мне кажется, Павич писал не о женщине, а о любви, сильной до самозабвения. Слепой и глухой. Павич назвал такую любовь Велучей. Если бы Велуча с нами не заговорила, мы бы так и не узнали, как величественна эта любовь.

Я увидела Велучу огромным, сильным дубом, вросшим могучей кроной в самую сердцевину неба. Под землей его зеркальное отражение дробило толщу земной коры, чтобы забрать весь жар земли и без остатка отдать его ветру. Но ветер и сам крушит камень, это знает каждый.

– Я не Велуча, – я помолчала. – Я жалкая.

– Ты не любовь, а человек, – улыбнулся Гера. – Такой же, как все. Правда, немного трусишка.

– Как все? – не поверила я.

– Люди мечтают о такой любви, – невпопад ответил Гера. – Везет единицам.

– Иди, – сказала я.

Он обнял меня, я заслушалась музыкой его сердца. Лучше бы он остался.

– Глупая ты. Ничего не понимаешь. Жизнь еще только начинается.

Я поправила ему шарф.

– Вечно у тебя горло открыто.

Он легонько щелкнул меня по носу, я улыбнулась отражением его глаз.

Гера ушел, я посмотрела на попугаев, летающих в облаке утреннего солнечного света, и подумала: «Здорово, что они летают. Клетка ведь такая тесная, а они летают. Жизнь продолжается».

Мы сачканули с лекций и пошли в кафешку. Там всегда были вкусные блины. На любой вкус. Дешево и сердито. Студенту в самый раз.

– Тяпнем шампанского? – предложил Старосельцев.

– С чего это? – напряглась Рыбакова.

– Ни с чего. Хочется шампусика хлебнуть.

Мы пили шампанское, мой взгляд остановился на Рыбаковой. Она смотрела на Старосельцева, и в ее глазах стояла такая тоска, что хотелось плакать. Старосельцев был ничей, а Рыбакова на что-то надеялась и надеялась. Бесконечно. Четыре года. Одно и то же время, растянутое и сжатое в бесконечном потоке вселенского времени. Для него – одна секунда, для нее – целая жизнь. Жизнь продолжалась со своими жертвами и победителями времени. Меня раздражали победители. До мути в душе.

– Старосельцев, – прищурившись, спросила я, – ты вообще кого-нибудь любишь?

– Люблю, – Старосельцев залпом допил шампанское.

– Кого? – процедила я. – Себя?

– Нет. Тебя, – неожиданно ответил он. – А что?

– Не знала? – заржал Зиновьев. – Это, милка моя, тайна только для тебя.

Рыбакова сидела, опустив голову. По ее лицу текли слезы.

– Ты тупая или прикидываешься? – жестко спросила Терентьева.