– У тебя вокруг макушки волосы пропеллером, – сказала я.

– Хорошо, что не дыбом.

– Куклачев приручает кошек.

– Ему проще. Он не человек. Он оживший кошачий тотем.

Я рассмеялась.

– Я обыкновенная. Ты просто смотришь на меня не под тем углом зрения.

– С твоим появлением в моем зрении нет углов, одни закоулки. Ты шляешься в них без зазрения совести.

Я думала о том, что это хорошо, что мы разные. Иначе мы не зацепили бы друг друга и прошли мимо, не заметив, что мы существуем на свете. Теперь Илья живет в моем подсознании, от него не избавиться ничем. Вот и прекрасно, что нам не повезло! Ни к чему учить тарабарскую грамоту. Жизнь тогда может стать пресной.

Я невзлюбила психические болезни. Может, потому, что мы пришли на цикл психиатрии в самый мрачный зимний день – снеговые тучи нависли над городом, и ни единого лучика солнца. А может, потому, что все отделения в психиатрической больнице захлопываются на замки. Не зайти, не выйти. Ни больным, ни посетителям. Люди с больной душой остались в бессрочном заключении. Без права на помилование. Больная душа должна находиться в клетке, чтобы здоровой душе было спокойно. Так лучше для всех.

Мы смеялись, пока переодевались, вошли в мужское отделение, и оно подавило нас вмиг. В отделении было так же мрачно, как и снаружи. Там, где воля вольная. Даже ни одной зажженной лампы. Сумеречное отделение для сумеречного сознания. В длинном, темном коридоре скользили тени больных душ. Туда и сюда. Безостановочно. Будто искали покой и не могли найти.

– А! Акушеры-гинекологи пришли!

На меня смотрел один из больных. Угрюмо, из-под бровей. Он схватил меня за руку. За палец.

– Че камень такой? Где его половина?

Это кольцо мне подарили на день рождения одногруппники. Ювелирное украшение из художественного салона. Красно-коричневый кабошон с серебряной гусеницей, заместившей его половину с одной стороны. Усики гусеницы наползали на камень, за ними ползла серебряная гусеница.

– Где половина? – глаза больного сузились до темных щелей, совсем черных в сумраке коридора.

Я, закаменев, смотрела в его черные щели. Больная душа это страшно, особенно для здоровых. Для любых.

– Ну-ка! – нас раздвинул наш преподаватель. – Ступайте в палату. Там его половина.

Больной развернулся и пошел. Послушно. В отделении не было ни одного белого халата, кроме нас. А он покорно ушел, так и не узнав, где половина. Его болезнь ссутулила его душу. Наверное, уже давно.

– Не надо их бояться. Они это чувствуют, – сказал преподаватель. – А кольцо сними. Кто его только выдумал?

– Художник, – пояснила Рыбакова. – То есть художник-ювелир.

– Пусть приходит к нам в отделение! – рассмеялся преподаватель. – Идемте дальше. Знакомиться.

Наш преподаватель, Эдуард Алексеевич, был маленьким, щуплым человечком. Но его слушались больные, и он веселился, несмотря на мрачную погоду своего ремесла.

Я сняла кольцо, положила в карман халата и пошла знакомиться с мужским отделением дальше. Нас провожали взглядами сумрачные больные психиатрической больницы. Молча.

– Им скучно, – сказал Эдуард Алексеевич. – Вы для них бесплатное кино. Мужчины в целом агрессивнее женщин. Персонал в женском отделении отдыхает. Чаще, чем реже. К тому же влияет погода. Пушкин страдал циклотимией.

– Кто диагноз поставил? – заинтересовался Зиновьев.

– У Пушкина, молодой человек, сезонное вдохновение, – туманно пояснил Эдуард Алексеевич. – Пойдемте в мой кабинет.

– Судя по отзывам следующих поколений, ему бы радоваться, а не страдать, – не согласился Старосельцев.

– То поколения, а то Пушкин, молодой человек. Смотря с чьей стороны глядеть.

Кабинет Эдуарда Алексеевича захлопывался так же, как и двери отделений. Все двери в психбольнице открывали специальными отмычками. Они были только у персонала. Получалось, персонал добровольно запирал себя в казенной тюрьме, спасая свои души.

– Садитесь, Филимонов. Сейчас с вами молодые врачи побеседуют. – Эдуард Алексеевич обернулся к нам. – Соберите анамнез и попробуйте поставить диагноз.

Мы пытали расспросами Филимонова почти час. Он дружелюбно и адекватно отвечал на вопросы, а Эдуард Алексеевич тихо улыбался самому себе. Филимонов был интересный человек и при том абсолютно вменяем. Мы не нашли в его жизни ничего примечательного, чтобы похоронить в психбольнице.

– Он шурупит лучше нас, – прошептал Зиновьев. – Что он тут делает?