– Карательная психиатрия, – сделал глаза Старосельцев.

– Ну-с, коллеги? Каково ваше заключение?

Мы промолчали. Филимонов улыбнулся и ушел в сопровождении санитара. В этой больнице все улыбались сами себе.

– Инволюционная паранойя. Он убил жену из ревности, потом наложил на себя руки, – засмеялся Эдуард Алексеевич.

Эдуард Алексеевич мог смеяться вполне, ему это было не внове.

– Правильно сделал! – громко сказала Рыбакова.

Парни расхохотались, Рыбакова покраснела до корней волос и отвела взгляд в окно. Она любила Старосельцева еще с первого курса. Он ее тоже любил, но только на первом курсе. После любил других. То одну, то другую. Старосельцев в институте шел за бабника. Потому он тасовал девиц и свои искренние чувства к ним, как колоду карт, Зиновьев питался его объедками, как гриф.

– Что правильно? – спросил Эдуард Алексеевич. – Первое или второе? Или все вместе?

– Первое, – ответила Терентьева, подруга Рыбаковой.

– Второе! – хохотал Старосельцев.

Мне вдруг стало противно. Внутри колобродила какая-то муть. Мерзкая пакость. Неясное ощущение прошлого в настоящем. В клетке психиатрической больницы.

Я вышла на улицу и взглянула на небо. Хмурые снеговые тучи нависли над городом еще ниже, запеленав улицы в свой серый саван. Промозглый холод пробирал до самых костей.

Я медленно шла, волоча по земле сумку на длинном ремне. Мне было тревожно. Не пойму, от чего. Я развернулась, чтобы перейти улицу, и мой взгляд наткнулся на Корицу. Он шагал за мной, заложив руки в карманы, и смотрел так же, как больной, не знающий, где его половина. Я остановилась и стала ждать, хотя стоило бежать без оглядки. Ждать страшнее, чем убегать.

– Зачем тебе это было надо? – спросил он меня.

Он смотрел мне в лицо и ничего уже не искал. Я молчала, не зная, что ответить.

– Ты же была уже с этим. Поршанутым. Зачем тебе нужен был я?

– Прости.

– Мне ни тепло, ни холодно от твоего «прости».

Мы молчали и молчали. Целую вечность. Мне нечего было сказать. Я хотела уйти как можно быстрее. Как можно дальше. Мне до жути не хотелось оставаться с больным, не знающим, где его половина.

– Я тебя любил, а теперь хочу, чтобы тебя не было. Никогда! Слышишь!

Он требовал, чтобы меня никогда не было, словами моей бабушки. В тот день, когда я от нечего делать напомнила ей, что мой дядя убийца.

– Слышу, – беззвучно ответила я, но он не услышал.

Он развернулся и пошел назад. Покорно. Ссутулив свою больную душу.

Я посмотрела на хмурое небо.

– Отдай ему его половину, – попросила я как металлическая кукушка. Беззвучно.

Я выглянула в окно. В нем не видно золоченого шпиля, который указывал на облако, где сидел бог. Зато на синем небе были облака. Целая куча. Облака кружились вокруг солнца стаей нахохлившихся белой ватой голубей. На одном из них обязательно должен быть бог.

– Привет! – сказала я.

Бог потрепал мне волосы морозным утренним ветром. Значит, он меня простил.

– Спасибо! – крикнула я.

– Ты кому?

– Богу.

– Ты с ним на короткой ноге? – рассмеялся Илья.

– А кто на длинной? – удивилась я.

– Я думал, ты ведьма, а ты, оказывается, птица-ангелица. Окно закрой. Меня бог с кровати сдувает.

Я закопалась под одеяло. Илья распустил мою косу, ему так хотелось. И мы защекотали друг друга до ясельного возраста в пеленке из моих волос.

– Я теперь волосы не расчешу, – расстроилась я.

– Давай я.

Илья сидел за мной, расчесывая волосы, и дышал рыбой, выброшенной на берег. Он раздвигал прядь за прядью и жег мою голую кожу, касаясь ее губами. Лопатки, плечи, ребра, каждую косточку позвоночника от шеи до поясницы. Каждый сантиметр тела закольцовывался его губами все ниже и ниже. Вдоль каждой пряди волос. Пунктир из поцелуев и точки из толчков моего безумного сердца. Азбукой Морзе.

– Твои волосы выросли до самой попы.

Я не узнала его голос. Так звучит азбука Морзе. Слово, выдох. Слово, вдох. Язык любви, состоящий из точек и тире. Тарабарская грамота для посторонних.

Мы лежали друг на друге, сдвоенной буквой «Т», слившиеся в инь и ян. Глаза в глаза.

– Ты красивая, – сказал он. – Твои глаза – два синих озера. Без края и без дна.

– Знаю, – улыбнулась я.

– Откуда?

– Гера говорил.

Илья откинулся назад и встал с кровати.