Стократ знал, куда идти. Шмель следовал за ним, как жеребенок на привязи. Огромный дом глухо шумел, будто ветер в печных трубах, в этот шум вплетались всхлипы и тонкие завывания. В переднем покое обнаружился Плюшка: он стоял на коленях и рыдал, не утирая слез и соплей, скорчившись, почти касаясь лбом блестящего деревянного пола, но это были пока еще слезы не горя, а страха.

— И тебя, — запричитал он, увидев Шмеля, — и тебя тоже… всех нас потравят…

И завыл; Шмелю показалось, что Плюшка играет, как всегда, изображая теперь младенца: авось пожалеют ребенка-то.

Он замедлил шаги, понимая, что нужно сказать, сказать хоть что-нибудь осиротевшему Плюшке, но Стократ положил ему руку на плечо, тяжелую и твердую, не допускающую возражений, и провел вперед, к закрытой резной двери. Легко стукнул костяшками пальцев — прямо в лоб изображенного на двери воина, толкнул дверь и вошел. Князь стоял у окна и смотрел немного раздраженно, как будто ждал Шмеля и Стократа, давно ждал и тяготился их опозданием.

— Торопились, — сказал Стократ с порога, будто приветствие. — Наслышаны.

Князь посмотрел на Шмеля. Потом снова на Стократа и опять на Шмеля, будто что-то решая.

— Выйди, — тихо сказал Стократ. — На минуту.

Шмель вернулся за дверь с вырезанным на ней воином. Плотно закрыл за собой тяжелую створку. Плюшка стоял, не поднимаясь с колен, глядя на него снизу вверх совершенно сухими, трезвыми глазами.

— Он только губы помочил и сразу почернел весь, как в огне. И упал. Ни слова не вымолвил! Черный как головешка! Зубы оскалил! Я больше никогда, никогда в жизни не возьму… ничего от лесовиков, никакой их посылки! Пусть меня хоть режут, хоть потрошат — я в рот ни капли не возьму!

— Дырявая лодка далеко не уплывет, — шепотом сказал Шмель.

— Что? — Плюшка сморщил лицо. — А… так он нам тогда, на испытании, чистую воду дал, обоим. Только ты дурак. А я вспомнил, как он нас учил еще весной: если совсем не можешь прочитать — соври что-нибудь. Мастер вранье раскусит, а простец поверит, так отличишь мастера от простеца… А ты, дурак, забыл. А я вспомнил… Это проба на ум, ты не понял? Хотя толку-то в уме… Гори оно все, ты как хочешь, а я это видел, своими глазами, вот как он только губами коснулся… как лист сгорел, на лету, пока валился — одна головешка осталась…

Шмель слушал его причитания и думал о Сходне — как он рухнул с лошади. Надо было открыть рот и сказать сейчас: твоего отца убили.

Но Шмель промолчал.

— Их было трое, — сказал Стократ, отвечая на незаданный вопрос. — Наживку проглотили раньше, чем я вмешался.

— Наживку, — князь поводил рукой по щеке, потрогал ногтем щетину. Резко обернулся: — Зачем пришел? Доложить? Не верю. За наградой?

Он вытащил из ящика стола и звонко уронил перед Стократом кошелек на кожаном шнурке:

— Твое.

— Спасибо, — Стократ без церемоний спрятал деньги в карман. — Как это было? С языковедом.

Князь размышлял несколько мгновений. Он был человеком решительным и скорым на действие, но только если дело касалось простых и понятных вещей вроде драки.

— Лесовики передали послание. Не в срок, но такое случается нередко. Иногда они меняют планы вырубки: если, например, засуха, или, наоборот, наводнение, или если им просто в голову взбрело.

— То есть зажгли огонь в маяке, дозорные увидели и пришли за кувшином?

— Именно так. Огонь горит — дозорный приходит и берет напиток. Бегом приносит мне, я вызываю мастера. Дело было после полудня, ближе к вечеру.

— До заката? — быстро спросил Стократ.

— Далеко до заката… А что?

— Да так, — Стократ перевел дыхание. Ему показалось очень важным, что смертельное послание прибыло раньше, чем лесовик-изгнанник погиб от его меча. — Ты говоришь, пришел мастер…

— Пришел и привел ученика своего сопливого, Плюшку этого. Взял кувшин, понюхал питье, налил в серебряную ложку — красовался ради ученика, а так он, бывало, из горлышка пробовал… И как только губами коснулся — так упал.

— Ничего себе, — сказал Стократ.

Князь кивнул:

— Да… Тут бы затаиться, но дело испортил этот щенок, Плюшка. Как завизжит, как выскочит, только его и видели… Через минуту уже все знали, что случилось — и началось! На закате лесорубов обстреляли, а я догадываюсь, что лесорубы-то на тех первыми напали…

— Зачем?

— А затем, что гудит все — война! Вот они со страху или от удали дурной на лесовиков наскочили, а те — в ответ. Спасибо, стрелы не отравленные!