“Если распустишь секту, ты должен отдавать себе отчет, что отныне твоя жизнь будет лишь длинной чередой “ДА”. Ты должен отдавать себе отчет в том, что будешь медленно угасать, под всеобщее безразличие, как свеча на забытой могиле. Если ты сейчас положишь Дюрандаль и ляжешь спать на диване, не будет больше черных месс, сатанистских оргий и расписанных эстакад. Не будет больше ужинов с учениками. Никогда. И ты не будешь оплакивать их, потому что будешь слишком подавлен, чтобы вообще что-то оплакивать. Решай сейчас. Решай, раб ли ты своей жены или Мантос, верховный магистр Зверей Абаддона. Решай, черт побери”.

Он стянул с головы полотенце, залпом прикончил “Ягермейстер”, взял электробритву, включил ее и побрился наголо.

“Выдохся!”

Фабрицио Чиба на “веспе” спускался с Монте-Марио по виражам серпантинной дороги. Выжав газ до упора, он заваливался в повороты, как Валентино Росси. Он был вне себя. Эти подлецы в “Мартинелли” говорят, что он выдохся, и пытаются его подсидеть. Его, спасшего их от банкротства, продавшего больше, чем все остальные итальянские писатели, вместе взятые, его, переведенного на двадцать девять языков, включая суахили и ладино.

– И в придачу вы загребаете двадцать процентов с иностранных изданий! – выкрикнул он, обогнав на повороте “форд ка”.

Если они думают, что могут обращаться с ним, как с монашкой-булимичкой, они глубоко заблуждаются.

– Что вы себе вообразили? Да из-за меня издательства передерутся. Еще посмотрите, когда я издам свой новый роман, жалкие мерзавцы.

Он начал шнырять между машинами в плотном потоке на бульваре Милицие. Затем выехал на трамвайную полосу. На красном свете, взвизгнув колесами, резко затормозил.

Надо сменить издателя. И потом уехать из этой гребаной страны. “Италия меня не заслуживает”. Можно жить в Эдинбурге, среди великих шотландских писателей. Он не пишет по-английски, но это не важно. Кто-нибудь его переведет.

“Элис…”

Перед глазами возник образ: они вдвоем в шотландском коттедже. Она нагишом переводит, а он готовит ригатони “сыр и перец”. Он позвонит ей завтра и извинится.

Крупная, с кофейное зерно, капля упала на лоб, за ней другая на плечо, затем на колено, затем…

– Не-ет!

Хлынул дождь. На тротуарах люди заметались в поисках укрытия. Защелкали зонты. Порывы ветра затрепали платаны по сторонам улицы.

Фабрицио решил все же ехать вперед, его литературный агент жила неподалеку. Там он примет горячий душ, и затем они спланируют контратаку.

Фабрицио выехал на набережную. Миллионы машин стояли в пробке в направлении подземного туннеля и гудели на все лады. Ливень хлестал по крышам, асфальту и всему остальному. Свет фар дробился в струях воды, слепя глаза.

“Что, черт возьми, творится?

Пятничный вечер + гопники, выехавшие “прошвырнуться” + дождь = пробки в центре на всю ночь”.

Фабрицио терпеть не мог пятничные вечера. Орды варваров из Пренестино, Ментаны, Чинечиты, из Кастелли, из кварталов за кольцевой дорогой заполоняли центр города, Трастевере и Пирамиду, штурмуя пиццерии, ирландские пабы, мексиканские рестораны и сэндвич-бары. Решительно настроенные повеселиться.

Писатель, чертыхаясь, рискнул двинуть по набережной. Но ехать было решительно невозможно: мотороллер не мог протиснуться между машинами. Он заехал на тротуар, но и там было не лучше. Повсюду беспорядочно, как игрушечные машинки в комнате у избалованного мальчишки, были понатыканы автомобили. Промокший до трусов, Фабрицио подъехал к месту, где дорога превращалась в узкий проток, впадавший в озеро с широкими берегами. Машины пересекали его, поднимая волны, словно катера. Писатель сделал глубокий вдох и прибавил газу. Первые двадцать метров он проехал, поднимая фонтан брызг. Колеса ушли в темную ледяную жижу. Скутер стал сбавлять скорость. Уровень воды поднялся выше днища корпуса и дошел Фабрицио до щиколоток. Мотор начал плеваться, запинаться. Как раненый зверь, мотороллер продвигался рывками, издавая жалобные стоны. Фабрицио, сжимая руль, умолял сквозь зубы: “Давай, черт, давай, мать твою, ты сможешь!”

Но “веспа” чихнула и испустила дух на самом глубоком месте.

Фабрицио слез с мотороллера, проклиная всех и вся. Вода доходила до икр. Вода хлюпала в старых Church’s. С досады он стал пинать ногами мотороллер. Он не мог поверить, что человечество, техника и природа, сговорившись, разом ополчились на него в эти сорок минут.

Машины, набитые бритоголовыми уродами в наколках, проезжали мимо, окатывая его водой. Уроды показывали на него пальцами, качали головой, смеялись и скрывались из виду.

Фабрицио посмотрел на себя. Пиджак превратился в жуткое пончо, с которого струями стекала вода. Штаны промокли и забрызганы грязью.

Набычившись, стуча зубами, он вывез мотороллер из озера. Вода заливала за ворот, стекала по спине и ягодицам. Ног он не чувствовал. Наконец, бросив скутер, он пошел налегке.

К счастью, до дома агентши оставалось уже недалеко. Он заночует у нее. Она приготовит ему ромашковый чай с медом. Он примет пару таблеток аспирина и получит порцию ласки и утешения, а потом уснет, уткнувшись в теплую грудь, под ее нежный шепот о том, как они оставят с носом “Мартинелли”.