Фотомодель подала вино другу:

– Будешь?

Саса прикрыл веки и поднес бокал к носу. Тонкий, приятный, воздушный аромат был именно такой, как надо. Он смочил губы. Сухое, жаркое и слегка таниновое. Кьятти удовлетворенно улыбнулся. Оно самое, “Мерло-ди-Априлиа”. Он залпом опрокинул бокал.

Екатерина со спины обвила его руками.

– Как ты себя чувствуешь?

Он допил вино и бросил бокал за плечо.

– Как восьмой царь Рима.

Мантос, Мердер, Зомби и Сильвиетта, одетые официантами, шли по топкой песчаной почве, то и дело хлюпая по лужам со стоячей водой. Тут кишели комары, мошки, червяки, мухи, стрекозы, множество противной живности копошилось в камышах, в зарослях папируса и среди цветков лотоса.

Мантос растерянно озирался вокруг.

– Не припомню я что-то этого болота… А вы?

– Я тоже нет, – ответил Мердер, глядя на заляпанные грязью ботинки.

– Я был тут несколько раз в детстве. Меня водил сюда отец по воскресеньям после того, как мы ходили слушать папу. Карусели помню, а болото – нет.

– Мы идем в нужном направлении? – спросила Сильвиетта. На самом деле ее это не так уж интересовало. Главное было помириться с Зомби. Она шла замыкающей, понурив голову.

– Думаю, да. Я видел, что они ушли к северу. – Мантос обогнал Мердера и встал в голове колонны. Дюрандаль он привязал к рюкзаку. – Что это за деревья? Странные какие.

Деревья с изогнутыми стволами уходили в песок сотнями длинных темных щупальцев. С веток на них глядели стайки мартышек.

Мердер отмахнулся от мухи с металлическим блеском.

– Нууу… Оливы, наверное.

– Ты что! Это мангры, – фыркнула Сильвиетта. – Никогда не видел их в телепередачах?

Мантос начинал задыхаться. – Погодите… Мангры что же, растут в континентальном климате?

Мердер рассмеялся:

– Не знаешь, не говори. У нас не континентальный климат, а умеренный.

Мантос иронично махнул рукой.

– Вы его только послушайте, нашего профессора. Ты только что принял мангры за оливы.

– Может, хватит вам спорить? Идемте скорее, а то меня комары съедят живьем, – вмешалась Сильвиетта и пошла догонять Зомби. Поравнявшись с ним, она заговорила: – Пирожок, знаю, ты страшно сердишься, но не можешь же ты дуться на меня до самого самоубийства. Это наши последние часы, мы собираемся совершить самое важное дело нашей жизни, нам нужно быть сплоченными и искренними. Я прошу у тебя прощения, но ты должен мне хотя бы улыбнуться. Я же твоя лучшая подруга, да или нет?

Он буркнул что-то, что с равным успехом могло быть как “да”, так и “нет”.

– Ну пожалуйста. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Он вырвал из трясины палку тростника.

– Ты сделала мне больно.

– Я попросила у тебя прощения.

– Почему ты не сказала, что вы женитесь?

– Потому что я идиотка. Я хотела тебе сказать, но мне было стыдно. Если бы не эта операция, я бы тебя позвала в свидетели.

– Я бы не согласился.

Она засмеялась:

– Знаю… Пожалуйста, не говори Мантосу, что мы хотели пожениться, он этого не перенесет.

– Ладно.

– Теперь улыбнешься мне? Один разок, а?

Зомби на секунду обернулся к Сильвиетте, и по губам скользнула быстрая, как взмах крыла, улыбка, тотчас заслоненная волосами.

Охота

Фабрицио Чиба в молодости был неплохим яхтсменом. Он пересек Адриатику на парусном катамаране, а на двухмачтовой яхте доплывал до Понцы. Во время этих круизов он пережил шквалы и штормы, и никогда, ни единого разу, с ним не случалось морской болезни. А теперь пожалуйста, в этой дурацкой корзине на спине у слона на него накатила зверская тошнота. Он держался за борта и чувствовал, как плещутся в “Джиме Биме” тартинки с мраморным крабом и ригатони.

Только не это. Именно сейчас, когда рядом Ларита, так скверно себя чувствовать.

Певица внимательно посмотрела на него:

– Что-то ты бледный. С тобой все в порядке?

Писатель сглотнул кислую отрыжку.

– Да, да, только голова немно… – Он не договорил, потому что ему по затылку заехал стволом ружья доктор Чинелли.

Чиба развернулся:

– Довольно! Вы уже третий раз попали мне по голове. Будьте внимательнее.

По причине полной глухоты старик и ухом не повел и продолжил размахивать оружием направо и налево, целясь в сторону надвигавшихся на караван зарослей.

“Мы сваляли дурака, пойдя на поводу у Кьятти”.

Мало того что они теснились вчетвером на одном квадратном метре с этим безмозглым старикашкой, но еще и их слон шел во главе каравана, поэтому приходилось увертываться от низких веток. Но писатель терзался и более изощренными муками. Ему казалось, что с него стерся лоск, и теперь он не такой блистательный, как обычно. Не исключено, что Ларита дала обещание о встрече из одной лишь вежливости – как согласилась участвовать в охоте, чтобы не обидеть Кьятти. Невероятно, но он снова чувствовал себя неловким подростком лицейских времен. Тогда в нем не было и в помине нынешней предприимчивости и нахальства, он не был старым пройдохой и волокитой, а лишь неуклюжим очкариком с копной всклокоченных волос, вечно ходившим в растянутых до колен свитерах и нестираных штанах. Все его попытки подцепить девушку заканчивались фиаско. Он строил изощренные планы того, как “нечаянно” познакомиться с объектом интереса. Юный Фабрицио терпеть не мог показывать свои чувства, поэтому хотел, чтобы девушка сама сделала первый шаг. Он устраивал засаду у подъезда жертвы и делал вид, что оказался там случайно. Он нарочно игнорировал девушку или хамил ей, чтобы та обратила на него внимание. Прокручивал в голове блистательные диалоги а-ля Вуди Аллен, в которых он бы выглядел обаятельным нескладехой.