Он решил оставить осколок как есть, бухнулся на землю рядом с полурастаявшим ледяным ангелом и из последних сил приложил к губам бутылку, чувствуя, как сладковато-горький вкус “Аверны” смешивается с солоноватым привкусом крови.

– Ни черта вы мне не сделали… Ни черта… Сраные заговорщики. – С головы и подтаявших крыльев ангела на него лился ледяной дождь, стекал струями по гладкому черепу, по очкам ночного видения, по толстым щекам, капал на круглый живот, на халат, разбавляя кровавую лужу, темным пятном растекавшуюся вокруг него.

Смерть была холодна. Ледяной спрут обвивал своими щупальцами позвоночник.

Саса подумал о матери. Он хотел бы сказать ей, что ее постреленок любит ее и что он был молодцом. Но в легких больше не было воздуха. Слава богу, он спрятал мать в надежном бункере.

– Черт побери… – сказал он, растянув губы в слабой улыбке. Он красиво умирает. Как герой. Как греческий герой на поле битвы. Как великий Агамемнон, царь греков.

Вдруг навалилась усталость и сон. Странно, нога больше не болела. И голова тоже стала вдруг легкой и перестала пульсировать. Ему показалось, он покинул тело и видит себя.

Лежащего там внизу рядом с тающим ангелом.

Голова упала на грудь. Бутылка выскользнула из рук. Он посмотрел на свои ладони. Разжал и вновь сжал пальцы.

“Мои руки. Это мои руки”.

Они все же победили.

“Но кто они?”

Сальваторе Кьятти уснул, унеся с собой на тот свет этот вопрос.

Фабрицио очнулся, словно вынырнув из бездонного колодца. Он лежал, свернувшись как младенец. Не открывая глаз, он широко раскрыл рот, губы стали жадно хватать воздух. Он вспомнил темноту и гроздья толстяков, свисающие с деревьев.

“Меня похитили”.

Он продолжал лежать в неподвижности, пока сердце не начало биться ровнее. Все тело, от пальцев на ногах до кончиков волос, жестоко ныло. Стоило ему шевельнуться, как снизу вверх по плечам его прорезала жгучая боль…

“Там, куда меня ударили. (Не думай об этом.)”.

…и, проникая через шейные мышцы, как электрический разряд растекалась за ушами до самых висков. Язык так распух, что с трудом помещался во рту.

“Они упали с деревьев. (Не думай об этом.)”

Точно, не надо об этом думать. Нужно просто лежать и не шевелиться, пока не пройдет боль.

“Я должен подумать о чем-нибудь приятном”.

Ага, вот он в Найроби, лежит в постели. Льняные занавески колышет жаркий ветер. Рядом с ним Ларита в чем мать родила, прививает кенийских малышей.

“Где Ларита? (Не думай об этом.)”

Скоро он встанет, выпьет таблетку аулина и приготовит себе стакан свежевыжатого грейпфрутового сока.

“Не действует”.

Пол под ним был слишком жесткий и холодный, чтобы предаваться фантазиям.

Он приложил ладонь к полу. Он был влажный и, похоже, глинобитный.

“Не открывай глаза”.

Все равно рано или поздно придется их открыть и увидеть, куда затащил его монстр. Пока что лучше было этого не делать, ему и так дерьмово, не хватало еще новых неприятных сюрпризов. Лучше он полежит и помечтает об Африке.

“Я под землей. Их на том дереве было не меньше пяти. Они меня похитили. Это был заговор с целью моего похищения”.

Группа разжиревших террористов устроила засаду на деревьях и похитила его.

Вначале медленно, затем все быстрее, его мозг принялся выхаживать эту несуразицу, она росла на глазах как шарик дрожжевого теста. И вот уже он готов был дать руку на отсечение, что похищение было подстроено этим сукиным сыном Кьятти, этим повязанным с властями мафиози. Праздник, сафари – лишь прикрытие для коварного плана избавиться от неудобного интеллектуала, обличающего моральную деградацию общества.

“Ну разумеется, они решили свести со мной счеты”.

Не раз на протяжении своей писательской карьеры Фабрицио, не думая о последствиях, выступал против теневых сил. Он считал это своим писательским долгом. Он написал возмущенную статью против лобби финских лесозаготовителей, вырубавших вековые леса. Похитившие его громилы запросто могут быть финской экстремистской группировкой.

В другой раз он открыто заявил в “Коррьере делла сера”, что китайская кухня – дерьмо. А ведь известно, что китайцы – это целая мафия и не оставляют безнаказанными тех, кто их публично задевает.

Правда, эти колоссы были слегка жирноваты для китайцев…

А может, они скооперировались с финскими лесозаготовителями?

Ему пришел на ум великий Салман Рушди и исламская фетва.

“Теперь они меня казнят”.

Что ж, если таков финал, по крайней мере он умрет, зная о том, что останется в памяти потомков как борец за правду.