Ну знаете, психика у меня достаточно ригидная, чтобы пережить пару-тройку псионических шоков, а вот от жарки я совершенно не застрахован. Пришлось спешно спасаться – а как спасешься, валяясь на пузе посреди кухни с гудящей башкой и нелепым ружьем в руках? Махнул этим самым ружьем, подсекая ножки разделяющего нас с огнеметчиком стола, и рухнувшая на ребро столешница нас разделила. Довольно эфемерная преграда для пламени, способного, согласно комментариям Алонсо, поджечь человека. Если я ничего не путаю, человек – штука довольно тугоплавкая. Но даже полдюйма полированного дерева – лучше, чем ничего. А стол мне все равно никогда не нравился.

Волна жара ударила с такой силой, что сдвинула и опрокинутый стол, и меня вместе с ним, и откатила к стене, в которую стол уперся ножками. Припекло не на шутку, даже паленым волосом запахло, а потом меня ухватили за ногу и выволокли в коридор. Уезжая из кухни, я успел передернуть цевье и даже собрался было отстрелить художнику еще какой-нибудь производственно важный орган, но случая не представилось, ибо волокли меня энергично и стремительно. В кухне образовался небольшой веселый пожарчик. На какой-то миг его перегородил спиной Эл, затем бросился в глубину кухни и пропал.

Я отбрыкнулся, выдернув ногу у доброжелателя, и как мог поднялся на ноги. Мик и Чарли немедленно подхватили меня с боков. Фон при этом убедился, что я стою, и шустро унесся дальше в кухню.

– Вот это все, Мейсон, ты будешь объяснять долго и, похоже, уже не мне, – зловеще посулил Чарли.

– Брось, Чарли. Поживи еще.

– Чего?! Тьфу на тебя! Я имею в виду, что это… ФБР и вообще…

Все это доносилось уже из-за спины, поскольку я, убедившись, что ноги держат, припустился следом за Миком.

Огонь уже утихал, прожегши столешницу почти насквозь, обуглив обои и расплавив линолеум, а народу в кухне поубавилось. По сути, один только Мик и остался. Зато в том месте, где огнеметчик рисовал свои знаки, прямо в воздухе висела дыра в сплошной мрак. Как будто проковыряли в пустоте дыру в беззвездную ночь. Тьфу ты, чего доброго поэтом станешь среди эдаких событий. Интересно, если о садах еще и в рифму – лучше или хуже получится?

– Эл туда полез, – озадаченно сообщил Мик.

– Ну и?

– Ну и – что?

– Ну и – чего ты ждешь?

– Вспоминаю, где моя бита. Что я, дурак, без нее туда нырять?

А вот я, наверное, дурак. Взял и, набрав на всякий случай в грудь воздуха, грянулся плечом прямо в темноту. Привычка такая – в сомнительные двери входить с разбегу. Не выводится ничем, даже дверьми незапертыми, в которые влетаешь и катишься кубарем под ноги недоумевающей публике.

Мрак слегка спружинил, но все же без труда продавился, из-под ног ушел липнущий к сапогам нагретый пол, меня перевернуло и больно обо что-то твердое шмякнуло. Испугаться как следует я не успел. Это вообще дело небыстрое. В какой-то миг рука нащупала что-то судорожно отдернувшееся, да и сама дернулась обратно, как еще удержался и не выстрелил! А потом тьма стремительно рассеялась, пахнуло в лицо светлой серостью, и вывалился я в края, про которые можно сказать единственно: «А я себе это представлял совсем иначе»…

Собственно, я себе никак не представлял Ад. Как уже сказано было, не больно-то я религиозен. К тому же каждый, кому довелось поваляться в тропическом болоте под полуденным солнцем, сам может читать лекции о недружественной окружающей среде. С этой точки зрения Ад оказался довольно либеральной конторой, сильно смахивающей на мотель где-нибудь на безлюдной окраине Невады. По крайней мере, комната, в которую я вкатился, отшибив копчик и оттого рассвирепев еще больше, только отсутствием телевизора от мотельного номера и отличалась. Не хочу хвастаться, но до тех пор, пока пироманьяк не сжег мою кухню, она выглядела намного уютнее. Даже с физиономией фон Хендмана посередине и холодильником, обклеенным вкладышами от жвачки. Единственно, запашок сразу ударил в нос – не сказать, что неприятный, но чужой какой-то, резкий и словно бы нереальный, чем-то наводящий на мысль о наркозе у стоматолога. Голова на секунду пошла кругом, ну да мы привычные – с подачи фона в какие только ароматные места не заносило: то в автомастерскую, то в канализацию, то во вьетнамскую закусочную. Выдохнул носом, вдохнул ртом и вернулся к действительности.

Первым делом внимание мое привлекла скульптурная группа «Хранитель Элинхарт разрывает пасть чуде-юде гнусной наружности». Или наоборот. Сразу было не разобраться. Эл – хорошо, что предупредил о своем истинном виде! Не то бы в него я выстрелил просто для профилактики, – преобразился в громадную гориллу, не только объемами напрочь забивающую любого Дориана Ятса, но и ростом футов в восемь. Вот это я понимаю, примерно таких габаритов он и ощущался. Что забавно, одежда на нем осталась, хотя и приобрела какой-то архаичный покрой: майка перекинулась во что-то вроде туники, ботинки – в мокасины, а револьверы вовсе не изменились, но теперь мне стало очевидно, что управится с ними Хранитель за милую душу. Густая и жесткая серебристая шерсть встала дыбом. Меч, в могучей лапе выглядящий вовсе чахлой рапиркой, сновал молнией, пытаясь уязвить противника, но тот пока что отбивался довольно успешно.

Этот второй остался, пожалуй, более узнаваемым – человекообразности не утратил и остался моей милостью одноруким. Появилась в его облике какая-то, сказал бы я, малоприятная суставчатость, единственной своей левой рукой орудовал он так, словно бы она из одних только локтей и была составлена. Кисть оказалась объята пламенем, его длинный бездымный шлейф окутывал почти всю конечность; руку вражина бестрепетно пихал под клинок Эла, и там, где лезвие, рубящее титановый сплав, натыкалось на огонь, его неудержимо отшвыривало в сторону.