— Все человечество присутствует в прошлом, — повторила Киарен его слова. — Ты настолько любишь свою работу в секции Смертей?

Йосиф рассмеялся.

— История, Киарен. Я ведь историк. У меня дипломы трех университетов. Я писал статьи и работы. Херни и блевоты, — буркнул он. — С моей специальностью у меня нет ни малейшего шанса получить работу на этой планете. Или хорошую должность где-либо еще.

Он подошел к Киарен, встал на колени и положил голову ей на колени. Девушек хотела его оттолкнуть, но как-то не смогла решиться.

— Я люблю все человечество в прошлом. И люблю тебя в настоящем. — Тут он, словно сумасшедший, оскалил зубы, поднял руку с искривленными пальцами и шутливо цапнул ее по предплечью. Киа-Киа не смогла удержаться от смеха.

Выиграл. Она знала об этом. Йосиф остался и продолжил говорить. И он рассказывал ей о своей маниакальной привязанности к истории, которая началась в библиотеке Сиэттла, Западная Америка, в городе, возведенном на развалинах громадного древнего города.

— Мне не удавалось договориться с другими детьми. Зато я прекрасно умел договориться с Наполеоном Бонапарте, Оливером Кромвелем, Дугласом Макартуром, гунном Аттикой. — Эти имена ничего не значили для Киарен, зато для Йосифа они явно были связаны с многочисленными воспоминаниями. — Наполеона я всегда вижу в густом лесу. О нем я читал среди деревьев, могучих деревьев, растущих на такой сырой почве, что там можно было чуть ли не плавать. Зато Кромвель всегда сидит в маленькой лодочке в заливе Панджент, во время дождя. Библиотека приказала мне заплатить за новую распечатки книги… с моего экземпляра краска сошла полностью. Я мечтал изменить мир. Пока не подрос и не понял, что мечтаний не достаточно, чтобы повлиять на ход событий. А читатель книжек не управляет людьми.

Он настолько погрузился в воспоминания, которые вытекали из него без какого-либо контроля, зато в столь чудесно утонченном порядке, что Киарен тоже начала вспоминать, хотя ничего не сказала. Она воспитывалась среди музыки, среди непрерывных песен; но здесь она нашла песню, намного лучше всех тех, которые слышала на Тью. Каденции, мелодии, темы и вариации его голоса были вербальными, не музыкальными, потому они легче до нее доходили, когда же он, наконец, закончил. Девушка чувствовала себя так, будто бы только что прослушала виртуозный концерт. Но она сдержала желание наградить Йосифа аплодисментами — он воспринял бы это как иронию. Поэтому, она только вздохнула, закрыла глаза и вспомнила собственные мечтания с тех времен, когда стала Скрипучкой и желала в один прекрасный день спеть перед тысячами людей, которые будут ею восторгаться, они будут восхищены и тронуты. Эти мечтания у нее отбирали одно за другим, пока ничего не осталось, только шрам, который частенько кровоточил, но никогда не лопался. Киарен вздохнула, а Йосиф воспринял это неверно.

— Прости, — сказал он. — Мне казалось, будто тебе не все равно.

Он встал и направился к выходу.

Киа-Киа задержала его, схватила за руку и оттащила от двери, которая снова закрывалась, поскольку Йосиф не переступил порога.

— Не уходи, — попросила она.

— Я надоел тебе.

Киа-Киа отрицательно покачала головой.

— Нет. Совсем не надоел. Просто, я не понимаю, зачем ты мне все это говоришь.

Йосиф тихонько засмеялся.

— Потому что ты давно уже первая особа, выглядящая так, словно хотела бы слушать и могла понять.

— Мечты, мечты, мечты, — сказала она. — Ты так и не повзрослел.

— Почему же, повзрослел, — возразил он, и боль в его голосе ранил ее слух.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Воды.

— А у меня только она и есть, — призналась Киа-Киа. — Так что все прекрасно складывается.

Она принесла два стакана, и Йосиф напился с таким благоговением, словно пробовал вино, освященное на алтаре. Правда, когда он обратился к Киарен, голос его был мрачен:

— Я обманывал тебя.

Та удивленно подняла бровь.

— Я сменил тему.

— Когда же? — В течение вечера он затронул столько тем. Киарен глянула на запястье.

Они разговаривали более двух часов.

— С самого начала. Я начал говорить о детстве, о мечтах, об истории, и моем личном безумии. В то время, как тебя интересовали исключительно извращения.

Девушка мотнула головой.

— Я не хочу об этом говорить.

— Я хочу.

— Нет. Мне было просто замечательно, и я не хочу этого испортить.

Йосиф быстро допил воду.

— Киарен, — сказал он. — Из этого делают гадкие вещи, но все это не так.

— Я не хочу знать, гадкое это или нет.

— Меня называют блядью, а это неправда.

— Я тебе верю. Не будем об этом уже, ладно?

— Нет, черт возьми! — резко бросил он. — Как ты думаешь, что я переживал последние пару часов? Тебе кажется, будто я хожу на вечеринки и рассказываю людям историю собственной жизни? Я прицепился к тебе, Киарен, словно пиявка к акуле.

— Мне не нравится подобное сравнение.

— Я не поэт. Не знаю, какую боль ты перенесла в своей жизни, но стала такой, какой есть, но ты мне нравишься именно такой, какой ты есть, и я хочу немного побыть с тобой, и когда я так говорю, я не шучу. Я сделаюсь присутствующим повсюду. Ты не отцепишься от меня. Всякий раз, когда оглянешься, будешь видеть мое лицо. Наступишь на меня, когда утром встанешь с кровати, когда же на работе у тебя зачешется нога, ты заглянешь под стол и увидишь, что это я тебя щекочу. Понимаешь? Я собираюсь остаться с тобой.