Рева, послушай… — начал Хэнк, глядя ей в глаза и пытаясь понять, чего она от него хочет.

Хватит этих игр, — повторила Рева, взбивая рукой волосы. — Прекрати изображать из себя невинность, Хэнк. Я все прекрасно понимаю.

Невинность? — Парень неловко засунул руки в карманы своих форменных брюк.

Да, я знаю, что обошлась с тобой жестоко, — продолжала Рева. — Я сказала то, что, наверное, не следовало говорить. И натравила на тебя собаку. Хорошо, извини меня за это.

Он продолжал изучать ее лицо с непроницаемым видом.

Надеюсь, ты примешь мои извинения. — Рева, не отрываясь, смотрела Хэнку в глаза. — Теперь я прошу тебя о перемирии. Пожалуйста, перестань пугать меня,

— Что? — у Хэнка просто отвалилась челюсть.

Ты меня слышал, — отрезала она. — Я хочу, чтобы ты прекратил эти дурацкие шутки. Это не смешно, и в них нет никакого смысла.

Парень покачал головой, вынул руки из карманов и провел ими по своим светлым волосам.

— Ты что, с ума сошла?

Хэнк! — Реве хотелось, но не удавалось сохранять спокойствие. — Я знаю, что это именно ты послал мне манекен в коробке. И флакон с кровью.

— Что?

Ты не умеешь врать, Хэнк. Ты засунул иголку в мою губную помаду. Ты пытался напугать меня, привести в ужас, отплатить за то, что я порвала с тобой. Но…

Это не так, — мягко сказал он, делая шаг к двери. — Не так.

Ты все отрицаешь? — Рева впилась в парня глазами.

— Да.

Хэнк, я знаю, что ты меня ненавидишь, ~ выпалила она неожиданно для себя, в приготовленной ею речи не было этой фразы.

Хэнк, похоже, тоже удивился. Выражение его лица смягчилось, темные глаза сузились.

Я тебя совсем не ненавижу, — сказал он. — Мне тебя просто жаль.

Эти слова прозвучали как пощечина, и Рева негромко вскрикнула.

Тебеменя жаль? — повторила она. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. — Я не понимаю.

Кто угодномог сделать это, — объяснил Хэнк. — У тебя же совершенно нет друзей, Рева. Тебя все ненавидят. Все. Вот сейчас мне на ум приходят имена десятилюдей, которые могли бы загнать иголку в твою помаду.

Ты с ума сошел! — воскликнула она.

Я говорю это не из жестокости, — с жаром продолжал Хэнк. Его бледное лицо пылало, глаза сверкали. — Я объясняю, почему мне тебя жаль.

Но это неправда… — начала было Рева.

Тогда назови мне хоть одного своего друга. — Парень сделал шаг вперед. — Давай назови.

Ну…

Почему ей никто не приходит в голову? «Какая глупость. Конечно, у меня есть друзья. У меня много друзей… Назови хоть одного, Рева, — сказала она себе. — Хоть одного».

Мне жаль тебя, — повторил Хэнк, не отступая от нее. — У тебя нет ни одного друга.

Рева опустила голову, потом подняла глаза и посмотрела на Хэнка. Он был прав. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, как будто кто-то вытащил из нее шарниры и все тело распалось на маленькие кусочки.

Ты прав, Хэнк, — шепотом сказала девушка.

Он смотрел на нее в ожидании дальнейших слов.

После того как умерла мама, у меня не осталось времени на друзей. Мне пришлось стать жесткой, — продолжала она, говоря скорее сама с собой, а не с Хэнком. — Мне приходилось держать себя в руках. И держать в себе все свои чувства. Я знала, что если расслаблюсь, выпущу их наружу, потеряю контроль над собой и… и…

Она не смогла дальше говорить. Они молча смотрели друг на друга, стоя совсем рядом. Хэнк почти ласково глядел на свою бывшую подругу темными глазами.

Я… я даже не плакала на маминых похоронах, — сказала Рева. — Уже тогда я знала, что должна сдерживаться, быть жестокой с самой собой, иначе…

Она сама не понимала, как очутилась в объятиях Хэнка. Он был такой теплый, такой сильный… Но даже сейчас, прижимаясь к нему, чувствуя, как его большие сильные руки обнимают ее, Рева знала, что не может и не хочет плакать. И, позволяя себя утешить, позволяя Хэнку сжимать ее в объятиях, позволяя узам, которые сдерживали ее, хотя бы чуть-чуть ослабнуть, она все равно чувствовала страх.