– А до Волгограда я один, что ли, вести буду?

– Брат, прости. Ты сам виноват. Кто заставил меня коробок выбросить?

Барни не стал дожидаться ответа и скрылся в кафе.

Оттуда он вернулся с пластиковыми пакетами, полными бутылок.

Через некоторое время официантка принесла ему на подносе два бокала с пивом. Барни достал из бумажника какие-то таблетки. Аккуратно положил перед собой две штуки. В его жестах читалась благоговейная, ритуальная сосредоточенность.

Барни запил таблетки двумя небольшими глотками пива.

И тут Макс понял, что обречен.

Стоило им только выехать из Элисты, как начался ливень.

В машине звякали пустые и полные бутылки.

От Барни ничего не осталось. Он лыка не вязал. Время от времени мычал, прося остановиться. Один раз, съезжая на размытую обочину, Макс едва удержал машину, чтобы не свалиться в кювет.

Он выбрался из-за руля. Дождь стих. Спина Барни светлела внизу. Слышно было, как широко и нескончаемо бьет струя.

Чуть освещенная далекими зарницами, уходящая к горизонту степь благоухала землей и полынью.

Макс распахнул заднюю дверь и вышвырнул все бутылки.

– You’re right, brother, – промычал Барни, сев на сиденье и пытаясь о порог соскрести с подошв налипшую землю.

Снова потянулась черная, разбухшая от дождя степь, снова полетело навстречу узкое шоссе, полное слепящих в лоб грузовиков.

Заночевали на окраине Волгограда, судя по карте, на берегу Волги, в поселке имени Сакко и Ванцетти – в гулком от шагов фанерном мотеле, шатко стоявшем на кирпичных сваях. Барни спал беспробудно. Макса мучило марлевое забытье и пожирали комары. Он ворочался, боролся со спальником, отмахиваясь от комариного звона, и думал: « Lost in Russia. Lost in Russia… Где Вика? Пропала Вика».

Возвращались несолоно хлебавши по разбитой трассе «Каспий». К обеду Барни оклемался и потом вел машину десять часов подряд, отрабатывал.

В Москве оказались за полночь. Последние три часа отстояли в многокилометровой воскресной пробке на Каширском шоссе при въезде в столицу.

– Нет казаков у вас, – сказал Барни, перед гостиницей вынимая из багажника рюкзак и передавая его портье, которого он похлопал по плечу: – Ни единого, все вымерли.

В Москве назрела необходимость отдохнуть друг от друга. Максу неведомо было, чем занимался Барни в прозрачных дебрях столицы. Они жили в одном отеле у Белорусского вокзала, но виделись только изредка по утрам в ресторане.

За завтраком они молчали и потом расходились.

Наконец Максим сказал, что летит обратно.

– Когда? – хмуро поинтересовался Барни.

– В эту среду.

– Не пойдет, – помотал он головой. – Мы идем на Хан-Тенгри.

– Когда? – испугался Макс.

– В это воскресенье.

Оказалось, пока Максим катался днями напролет по Москве-реке, пока город кружил его излучинами реки, по обоим берегам высоко заросшей деревьями и зданиями, пока столица обступала его пирамидальными высотками и пропускала под капсулами застекленных новых мостов и арочными горбами старых, пока он прогуливался с журналами и книжками по Воробьевым горам и Нескучному саду (к матери так и не решился поехать – слишком горько, слишком странно), друг его не терял времени и на август зафрахтовал два места под Хан-Тенгри.

Максим сдал билет в Сан-Франциско, и друзья вылетели в Алма-Ату.

Предложение Барни ошеломило Макса. В Калифорнии он исподволь начал мечтать о семитысячнике и осознал это, когда заметил, что стал рассказывать о горах и восхождениях Вике. Ни с того ни с сего вдруг вспомнил, как однажды на альпийских лугах встретил стадо без пастуха. Овчарки загнали его к овцам и продержали в стаде, пока вечером пастух не вернулся. Слушая, Вика втайне гордилась им, хотя, как всегда, ничем себя не выдавала. Лишь один раз спросила:

– Почему непальцы тысячелетиями жили у подножия Джомолунгмы и ни разу не решились подняться на ее вершину? И только европейцам пришла мысль о покорении.

– Вершины – удел цивилизации, – пожал плечами Макс.

К2 и Эверест были недостижимы даже в мечтаниях. Хотя современные методы восхождения и обжитость горных подножий всерьез приближали вершины восьмитысячников. Максим мысленно пошевеливал восточное полушарие планеты и примерялся то к Гималаям – к вершинам Пумори, Барунтзе, Тиличо, то к памирскому пику Корженевской. Во взятии семитысячника он постепенно стал видеть окончательное освобождение от неясного тяжкого морока, который владел его существом последние годы. Он был уверен, что сможет сбросить его только на вершине.