Крутая, холодная гора влекла его не только из-за истории с Абалаковыми, но и внятной доступностью. Теперь к Хану легко было добраться, теперь он весь был обвешен страховочными перилами и в сезон по его склонам чуть ли не каждый день курсировали восходители.

Единственная проблема состояла в партнере. Барни неплохо проявил себя на скалах, технически Хан-Тенгри ему доступен. Но Максим не был уверен в его душевном состоянии, кто знает, какая муха укусит его на высоте.

И во втором партнере он не был уверен. В себе.

«Ничего. В крайнем случае соскочу с горы. Просто посидеть у подножия – уже хорошо».

– Ты уверен, что хочешь подняться на Хан?

– Хотел бы попробовать. Никогда так высоко не забирался. Но необязательно. Нам достаточно отснять иллюстративный материал, – сказал Барни.

Оказывается, он не терял времени и еще в Сан-Франциско обжился на альпинистском форуме, где обсуждались возможности и проблемы различных восхождений, – и теперь был готов к съемкам.

Ничего сверхсложного на Хан-Тенгри не ожидалось. Барни в Йосемити и на Снежной чаше показал, что умеет лазать по скалам и обращаться с веревками; куда бы он ни смотрел, всегда отслеживал каждое движение Макса. Веревку подавал без провисов, но и не тянул. Лазал Барни не слишком уверенно, но терпимо – страх не пересиливал осторожности. Он без спешки всматривался в скальную стену, раздумывая над путем наверх.

Но как раз на Хане владение вертикалью и не потребуется, ибо гора от подножия до вершины провешена веревками. То, что Барни не умеет страховать на снежно-ледовых полях, плохо, но терпимо. Главное – у него почти не было альпинистского опыта. Способность подолгу бродить по горным тропам не означает способности в бурю сутками висеть на полке в палатке, дожидаясь погоды для штурма вершины. Такого опыта не было и у Макса.

Оставшиеся дни они потратили на закупку снаряжения. Воскресным утром Москва пуста и умыта. Всего несколько часов в неделю город предоставлен самому себе, приоткрывает подлинный свой облик. Таксист по дороге в аэропорт слушал Земфиру. Фонари на одном из участков шоссе всё еще горели – уныла бледность на бледном. Пустота звенела внутри Максима. Он обернулся. Барни на заднем сиденье дремал, заткнув уши наушниками плеера.

Вылетали из «Шереметьево». Стоя первым в очереди на регистрацию, Макс вдруг заколебался: а не метнуться ли в Долгопрудный, за час обернется… Но передумал. Он положил паспорт на стойку и вдруг вспомнил: близ платформы «Хлебниково» по обочинам дороги, идущей вдоль водохранилища, растет высоченный борщевик. В детстве он казался древовидным и похожим на хвощ доисторических времен, какой он видел на картине в палеонтологическом музее.

Так жутко было войти в его великанские дебри…

При взлете Максиму особенно нравился момент, когда все внизу принимало вид карты. Это происходило вдруг, существовала точка вот такого фазового перехода, когда окружающее пространство в одно мгновение теряло соразмерность с человеческим телом и ландшафт откидывался на диск горизонта топографическим кристаллом… Макс рефлекторно испытывал удовлетворение от такого абстрагирования, когда запутанная, сложная система объектов путем умозаключений превращалась в нечто преодолимое, осмысленное.

Стюардессы-казашки мило улыбались. Барни выспрашивал Максима об истории альпинизма, рассказывал то, что сам вычитал. Он говорил, что теперь горы нужно покорять на Луне, на других планетах.

– Арсия, Акреус, Павонис, Олимп – марсианские горы. Горы на Марсе в два-три раза выше гор на Земле, потому что сила тяжести там меньше в два с половиной раза. Ты только вдумайся! Высота Олимпа – двадцать семь километров по отношению к его основанию, которое шириной в полтысячи. Гора эта так велика, что целиком ее можно увидеть только с орбиты.

– Кроули, учитывая его увлечение астрологией, понравилась бы эта идея, – отозвался Макс и снова погрузился в какой-то журнал, вытащенный из кармашка кресла.

Внизу тянулась кисея облаков, сквозь которую темно проглядывала степь.

У горизонта верхние перьевые облака реяли недвижимыми крыльями.

Барни вдруг вздумал разговориться со стюардессой – тоненькой, с точеными щиколотками и хрупкими запястьями, с льющимися, как шелк, вороными волосами. Максу не понравились вольности Барни. Девушка повела себя отстраненно, но вежливо.

«Как вас зовут?» – «Гульнар». – «Сколько вам лет?» – «Двадцать». – «Вам нравится летать?» – «Да». – «Вы жили в степи?» – «Нет». – «Это правда, что казахи пьют чай зеленый с бараньим жиром и солью?» – «Извините, мне нужно идти».

Барни потом еще раз порывался с ней заговорить, когда она с напарницей разносила обед. Казашка повела плечами, и ее волосы заструились. Вместо ответа она плотно сжала губы и аккуратно налила Барни в чашку кипяток.

Макс различил среди облаков снежные вершины. Туманные вихри грозно поднимались вверх по ним и сливались с облачным покровом.

В новеньком аэропорту пограничный контроль был оснащен несколькими эшелонами створчатых детекторов и видеокамер. На таможне их встречали девушки в элегантной униформе, которые, распознав на экране сканера снаряжение, с удовольствием спросили: «Собираетесь в горы?»

На выходе друзей ждал юноша с листком в руках, на котором готическим шрифтом были напечатаны их имена.

«Неужели мы в Азии?» – удивлялся Барни, глядя из окна микроавтобуса на город, окруженный горами, полный парков и высотных зданий, чья стеклянная чешуя была залита утренним солнцем… Европейски одетые молодые люди сидели у фонтанов, прогуливались по тенистым улицам.