Такое объяснение ее, конечно, не устроило.

— И что же вы подумали?

— Зефир, — коротко ответил он, торопливо формулируя правдоподобную версию.

— Зефир?

— Западный ветер.

— Да, я знаю.

— Согласно мифу, он — муж Флоры. В нашем случае ее мужем был Федерико. Вот я и подумал — сам не знаю почему, — что, может быть, статуя Зефира скопирована с Федерико. Хотел посмотреть, нет ли сходства с портретом в кабинете.

— Интересно.

— Да. Только никакого сходства нет. — Адам пожал плечами.

Почувствовала ли синьора Доччи в его объяснении какую-то фальшь? Кто знает. Так или иначе, развивать эту тему она не стала, но зато ее следующее предложение стало для него полным сюрпризом.

— В северном крыле есть свободная комната. Большая, с отдельной ванной. Если хотите, занимайте.

В первый момент Адам подумал, что ослышался.

— Это приглашение.

— Остаться?

— Не навсегда. — Она едва заметно улыбнулась. — Подумайте. С ответом можете не спешить. А откажетесь — не обижусь.

— Спасибо.

— За комнату платить не надо, так что вы еще и сэкономите.

— Деньги не мои — факультетские.

— Но это не значит, что вы не можете потратить их на что-то другое. Криспину знать не обязательно. А если и узнает, назад требовать не будет. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь.

— Итак?

Дело было не в деньгах. Причина нерешительности крылась в другом.

— Видите ли, ко мне приезжает брат…

— Впервые слышу, что у вас есть брат.

— Вообще-то я стараюсь думать о нем как можно реже.

Синьора Доччи улыбнулась.

— Когда он приезжает?

— Гарри не из тех, кому задают такого рода вопросы.

— Чем занимается ваш брат?

— Он скульптор.

— Скульптор?

— Ну, вроде того. Очень такой, знаете, современный. Работает с железом, а железо тащит со свалок.

— Он… презентабелен?

— Презентабелен? Боюсь, это слово последнее из тех, что ассоциируются с Гарри.

Синьора Доччи рассмеялась:

— Если потребуется, у нас найдется и комната для Гарри. Решайте сами. Мне все равно.

Но Адам видел — ей не все равно. Пожилая женщина, уже знавшая, что проводит в доме последние месяцы, делала последний, может быть, жест гостеприимства. Приняв приглашение, он мог бы чаще видеть Антонеллу. Если дорожки их в последние дни так и не пересеклись, то потому лишь, что к тому времени, когда она вечером приходила к бабушке на чай, он уже возвращался в пансион.

Услышав, что Адам съезжает, синьора Фанелли заметно расстроилась. Впрочем, ее настроение улучшилось, когда он предложил заплатить до конца недели.

— Когда переезжаешь?

— Не завтра, на следующий день… — Адам нахмурился — надо посмотреть в словаре, как будет по-итальянски «послезавтра».

Разговаривали они в траттории, где синьора Фанелли, готовясь к вечернему наплыву посетителей, протирала стаканы. В вырезе платья, более глубоком, чем обычно, соблазнительно покачивался золотой крестик. Раньше Адам не замечал этого, но в высоких ключицах хозяйки было что-то, придававшее ей сходство с Флорой.

— Синьора действительно пригласила тебя остаться?

— Да.

— Странно.

— Почему?

— Она — женщина очень закрытая.

— Мне так не показалось.

— Раньше она была другой. Живой… открытой.

— И что же случилось?

Синьора Фанелли посмотрела на него большими темными глазами:

— Убийство, что же еще?

— Вы имеете в виду Эмилио?

— Плохое дело. — Она перекрестилась, на мгновение опустив глаза к тому самому вырезу, и добавила, что семья по-настоящему так и не оправилась от обрушившейся на нее трагедии. Причем отец Эмилио, Бенедетто, переживал случившееся даже тяжелее, чем мать. Он как будто ушел в тень. Из дому выходил редко, так что его почти не видели. Даже когда собирали и давили виноград и оливки. А потом вдруг умер. От сердечного приступа. Эти немцы, вздохнула синьора Фанелли, они убили не только сына, но и отца, потому что потом, когда застрелили его мальчика, синьор и сам понемногу умирал.

— А что же сталось с теми немцами?

— Оба погибли в бою за Флоренцию.

— Справедливость восторжествовала.

— Ты так думаешь? Две жизни за одну? Или, может, десять… пятьдесят… тысяча. Убить мальчишку, человека, впустившего их в свой дом…

Она раскраснелась, разозлилась, что стало для него, англичанина, полнейшей неожиданностью.

Синьора Фанелли смахнула упавшую со лба прядь волос.

— Из-за них здесь все переменилось. Он ведь был старшим сыном. Наследником. Это не так просто. Здесь каждый знает, что произошло, и каждый это чувствует. До сих пор. Они сделали это за несколько секунд, а нам жить с этим вечно.