Посадив на раствор еще несколько каменных блоков, Фаусто повел гостя осматривать свои владения: виноградник, скромную рощицу оливковых деревьев, сад, участки, занятые кукурузой и подсолнечником. Немалую площадь занимал огород, с которым соседствовал загон для курей, перерабатывавших в яйца объедки с хозяйского стола. Растительность явно пострадала из-за засухи, но сей факт, похоже, не слишком беспокоил Фаусто.

— Здесь все, что требуется мужчине, — с гордостью заявил он. — Кроме женщины, с которой это можно разделить.

За домом, в тени увитой лозой беседки, выпили еще по бутылке. Адам спросил насчет книг по военной истории, которые заметил на полке в кухне.

— Войны, сражения — мне это интересно. В конце концов, кто мы такие и что мы такое, часто определяется горсткой идущих на битву мужчин.

Адам улыбнулся. Ничего подобного ему и в голову не приходило.

— В 1260-м, — развивал мысль Фаусто, — между Флоренцией и Сиеной случилась война. Все началось третьего сентября, в воскресенье.

Всех деталей рассказа Адам не уловил, но понял, что события развивались примерно следующим образом. Сиену в то время раздирали внутренние распри, и флорентинцы, не будучи дураками, решили этим воспользоваться. Дождавшись того момента, когда враждующие фракции вцепились друг другу в горло, они отправили туда двух своих конных посланцев с ультиматумом, содержавшим одно-единственное, но решительное требование: если республика Сиена не капитулирует незамедлительно перед Флоренцией, город будет разрушен до основания. И то была не пустая угроза. Двинувшаяся на восток внушительная флорентийская армия вполне могла выполнить обещание.

Флорентинцы не приняли в расчет только одно: за ночь сиенцы похоронили все свои разногласия. Собравшиеся уже вечером у собора заклятые враги приветствовали друг друга, как братья. А потом призвали себе на помощь Деву Марию.

На следующий день армии сошлись у Монтаперти. По свидетельствам очевидцев, крови в тот день пролилось столько, что ее хватило бы, чтобы запустить четыре водяные мельницы. И флорентийской крови оказалось больше. Поле у Монтаперти стало местом резни, и прошло несколько лет, прежде чем коровы решились щипать там траву.

— Представь себе, — говорил Фаусто. — Следующий день пришелся на воскресенье. Сиенцы вернулись домой. Проходя по улицам, они гнали перед собой осла с привязанным к хвосту флорентийским знаменем. Думаешь, эти ублюдки, сиенцы, забыли тот день? Конечно нет. Про него рассказывают детям в школе. Память о том дне до сих пор горит в их глазах, когда мы играем с ними в футбол.

Он закурил сигарету.

— Люди во всем мире думают об Италии как о древней стране. Это не так. Мы молоды, моложе Соединенных Штатов. Мы объединились в 1870-м, меньше ста лет назад. Мы даже не страна еще и, думаю, не скоро ею станем. На это потребуется много времени. Нет, чертовы сиенцы не забыли Монтаперти. Та победа — часть того, что они есть. Как Гастингс часть того, что есть вы, англичане. Гастингс — одна из величайших битв в истории. А знаешь почему? Потому что горстка сражавшихся там людей изменила ход истории вашей страны.

Фаусто приложился к бутылке.

— Но ты же пришел сюда не для этого. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься.

— Ну так говори.

— У меня вопрос. Насчет Гаетано.

— Гаетано?

— Садовника, который ушел в прошлом году.

— Я знаю, кто такой Гаетано.

— Где он сейчас?

— Во Вьяреджо. У моря. У него там бар. Модное заведение, называется «Ла Капаннина».

— Ты там бываешь?

Фаусто посмотрел на перепачканные раствором руки.

— А ты как думаешь?

— И сколько же стоит такой бар во Вьяреджо?

— Говорят, ему досталось наследство от какого-то родственника с юга.

В его голосе явственно прозвучала нотка скептицизма.

— Не веришь?

— Откуда мне знать? И тебе-то какое до него дело?

Адам набрал воздуху, как перед прыжком.

— Когда мы разговаривали с тобой в прошлый раз, ты сказал, что Гаетано изменил показания насчет той ночи, когда погиб Эмилио.

— Я был пьяный.

— Соврал?

— Тебе это зачем?

— Просто скажи, что ты имел в виду.

Фаусто вздохнул:

— Послушай, об этом моему отцу рассказал на следующий день дядя Гаетано.

— О чем?

— О том, что его, когда он шел на виллу, едва не сбили с ног убегавшие немцы.

— Так Гаетано сказал?

— Своему дяде.

Адам ненадолго задумался.

— Значит, он пришел позже. Когда все случилось, его там не было.

— Дело давнее. Кто знает, что на самом деле случилось? Да и кому это надо?

— Мне.

Фаусто подался вперед:

— Послушай меня. Дела Доччи касаются только их. Кто ты? Сколько ты у них жил, неделю? Ты не знал их раньше и, скорее всего, никогда больше не увидишь. Так что не вороши прошлое.

— Почему ты решил, что я не знал их раньше?

— Что?

— Почему ты думаешь, что я не знал Доччи раньше?

— Ты сам сказал.

— Я не говорил.

— Говорил.

— Нет.

— Porca l'oca! Посмотри на себя! Посмотри! Окатил бы я тебя водой, да колодец пересох. Я ведь предупреждал. Предупреждал? Возьми себя в руки! Ты ведешь себя как сумасшедший. Не трогай их. Оставь.