Гвинет едва успела отступить назад, когда вдруг опрокинулся стол, который перевернули бросившиеся следом за музыкантом заговорщики. Кто-то сумел завладеть единственной оставшейся свечой: все остальные догорели. Угроза пожара стала меньше, но теперь комнату освещали только огонь, горевший в камине, и эта последняя свеча.

Давид Риччо кричал, смешивая итальянские и французские слова:

— Правосудия, правосудия! Государыня, умоляю вас, спасите мою жизнь!

У заговорщиков были пистолеты и кинжалы. Риччо в ужасе ухватился за юбки королевы и попытался спрятаться за ними.

Гвинет очнулась от оцепенения, схватила за руку Мери Флеминг и крикнула:

— Помоги! Нам здесь нужна помощь! Они что, хотят убить Риччо?

— А может быть, и королеву с ним! — воскликнула Мери Флеминг.

Заговорщики уже держали Риччо, выкручивали ему пальцы, оторвали их от юбок королевы, а потом потащили бившего ногами и громко кричавшего музыканта через комнату, где был ужин, в спальню.

— Правосудия, правосудия! Спасите мою жизнь!

Гвинет услышала стук тела: заговорщики сбросили Давида Риччо вниз с потайной лестницы и закричали изо всех сил:

— Помогите! На помощь! К королеве! Жизнь королевы в опасности!

В комнате вдруг началась суматоха. Прибежали личные служанки Марии с половыми щетками, тряпками для вытирания пыли и всеми другими предметами, способными служить оружием, которые смогли найти. После них в комнату ворвались люди из клана Дуглас, очевидно находившиеся поблизости в замке. А следом за ними явились охранники королевы, потрясавшие настоящим оружием.

Раздались крики, яростные обвинения, и началась кровавая схватка.

Гвинет и другие дамы из свиты королевы с большим трудом старались загородить собой Марию, но Рутвен осмелился приставить пистолет к животу королевы.

В конце концов заговорщики остались победителями.

Крошечный итальянец Риччо был мертв, его превратили в кровавое месиво. Почти невозможно было догадаться, что это был за человек: столько кинжальных ран разрывали его маленькое тело. Когда королеве Марии сказали о его смерти, она заплакала. Но потом она взглянула на тех, кто захватил дворец Холируд, и ответила на их бесчинства мужеством.

— Я больна, — объявила королева. — И я ношу в чреве наследника Шотландии. Оставьте со мной моих дам, чтобы они мне прислуживали, и дайте мне покой.

Победители в замешательстве посмотрели друг на друга, видимо решив подчиниться.

Но Гвинет знала, что все они, побежденные, по-прежнему были в опасности, и опасность была огромной. Когда большинство мятежников покинули комнату и Мария легла в постель, Гвинет почувствовала, что снова любит свою королеву и хочет хранить ей верность.

Когда Гвинет помогала королеве лечь, Мария прошептала:

— Мы еще отомстим. Прислушивайся к каждому шепоту и каждому слову тех, кто держит нас в плену. Замечай каждую мелочь. Мы убежим.

Глаза королевы ярко блестели. Она тяжело оперлась о руку Гвинет, изображая тоску и горе в надежде, что это заставит уйти из комнаты тех мятежников, которые в ней еще оставались. Потом она закричала, словно от боли, и наконец ее оставили только с ее фрейлинами и сторонниками.

— Подойди ближе, — шепнула она Гвинет.

И они вместе начали составлять план спасения.

Ровану показалось хорошим знаком, что день его приезда в Лондон оказался таким солнечным. Когда он ехал по городу в свой дом, то невольно любовался тихой прелестью английских пейзажей. Он еще не успел дойти до двери, как к нему сбежали вниз по лестнице Томас и Энни. Они приветствовали его так горячо, что ему было почти неловко.

Ему нужно было узнать очень много. Но, когда он наконец оказался в своем доме, в его уме была лишь одна мысль.

— Что с миледи? — нетерпеливо спросил он.

И увидел на лицах слуг смущение.

— Она… наконец уехала в Эдинбург, — ответил Томас.

— Господи Иисусе! — вскрикнул Рован.

— Но маленький Дэниел живет здесь, с нами, и он в безопасности. Это был ее приказ, — сообщила Энни.

И вот, горько скорбя о том, что глупый каприз судьбы направил его и Гвинет в противоположные стороны, Рован попросил наконец провести его в детскую, он хотел видеть своего сына.

— Боже мой! — выдохнул он в почти религиозном трепете.