— Со мной все в порядке, — пробормотала Гвинет и пристально взглянула на свою горничную. — Почему ты мне ничего не сказала? Ты должна была знать. Кто-то в городе должен был знать!

Лицо Энни выдало ее. Энни это знала. И королева Елизавета тоже знала.

— Вам нельзя волноваться, дорогая вы моя, — настойчиво напомнила Энни. — Подумайте о ребенке…

Вдруг ее голос затих, и она внимательно взглянула на Гвинет, а та посмотрела на нее таким же пристальным взглядом и с улыбкой, полной боли и иронии, произнесла:

— Ребенок? Ребенок вот-вот родится.

Гвинет была искренне рада родовым болям: они мешали ей сильно тревожиться о том, что будет с отцом ее ребенка.

Измена!

Это было ужасное обвинение. За это преступление не раз казнили и мужчин, и женщин. Он может умереть, так и не увидев своего ребенка. Она даже не знает, сказал ли Ровану кто-нибудь, что она забеременела.

А потом ее ребенок появился на свет. Он бодро завопил, и Энни объявила своей госпоже, что та родила прекрасного здорового сына. Гвинет с почти священным трепетом прижала своего малыша к груди и в этот момент забыла даже о его отце.

Мальчик появился на свет с густыми волосами, и глаза у него были синие-синие. Это был чудесный мальчик, само совершенство. Он был… ее.

Ее и Рована.

Она заставила себя прогнать страх и лежала, изумленно любуясь на то, как ее малыш приветствует жизнь. Она обожала его, когда он кричал, когда сосал ее грудь. Гвинет не позволяла Энни унести ребенка, пока повивальная бабка не потребовала, чтобы молодая мать отдохнула. Но и потом она смогла уснуть, только когда ей дали выпить глоток крепкого бренди.

Проснувшись, она вскрикнула, и Энни проследила, чтобы ребенка сразу же принесли к матери. Гвинет ласково потрепала его пальчики, взглянула в припухлые маленькие глазки, которые, кажется, также серьезно смотрели на нее. Она крепко прижала малыша к себе, умиротворенно почувствовав себя с ним одним целым.

Только позже в ее душу с новой силой вернулась тревога.

А вдруг отец ее сына лишится головы или будет повешен? Могло быть и хуже. В Шотландии изменников иногда четвертовали, а это была ужасная смерть.

Гвинет громко закричала, и Энни заставила ее замолчать суровым предупреждением:

— Так вы доведете малыша до болезни. Вы не сможете сами кормить его грудью, если испортите свое молоко. А от большого огорчения оно, к сожалению, портится.

Гвинет не знала, возможно ли такое, но не рискнула оставить предупреждение без внимания. Поэтому она, чтобы успокоиться, стала настойчиво уверять себя, что Рована не могут казнить. Никто не поверит, что Рован — изменник.

Но в глубине души она все же знала: поверить могут. Сколько людей умерли возле того самого места, где она родила своего сына? Перед этими самыми стенами стояла виселица — «Тайбернское дерево». На ней умерли тысячи людей, несомненно не виновных в том, в чем их обвинили.

Так было здесь, в Англии. Но ее любимая Шотландия могла быть такой же жестокой. Законы страны справедливы ровно настолько, насколько справедливы те, кто ими правит. А Мария — нынешняя Мария — уже не та беспристрастная королева, которой была раньше.

Томас пришел посмотреть на малыша. Он нежно держал мальчика на руках и так же, как Энни, старался успокоить молодую мать.

— Королева Шотландии не осмелится причинить вред лорду Ровану. Она все время откладывает суд над ним, потому что знает: слишком много дворян перейдут на сторону ее брата, если она поднимет руку на человека, которого всегда знали как честного и который всегда делал лишь одно — сражался за Шотландию. Вы увидите, миледи, с отцом мальчика все будет хорошо.

— Томас, ты должен рассказать мне все. В чем его преступление? Он воевал против королевы?

— Нет, этого не было. Его арестовали просто за то, что он близок к Джеймсу. Народ за него. Он мог убежать, мог сражаться, но не сделал этого, потому что верил в свою королеву. Она его не казнит. Лорд Лохревен никогда не рвался к власти, отказывался убивать соперников, был отважен в бою. Ни знатные люди, ни народ не примут покорно его казнь, и королева это прекрасно знает.

— Ты не говорил мне ничего обо всем этом! — упрекнула его Гвинет.

— Мне казалось, что сказать было бы неразумно, миледи, — ответил Томас. — Мы не хотели, чтобы вы огорчились: это могло быть опасно для малыша.

— Ему нужно подходящее имя. Мы все вместе должны придумать самое лучшее имя для самого лучшего из детей, — ласково заметила Энни.

— Рован. Как его отец, — предложила Гвинет.

— Может быть, но отца милорда звали Дэниел. Может быть, Дэниел Рован? — предложил Томас.

— Дэниел Рован Грэм, — громко произнесла Гвинет.

— Вы должны сделать так, как пожелаете, — сказал Томас.