Немного погодя настойка мака, по-видимому, подействовала. Сакина прижалась к Хэлу и спрятала лицо у него на плече.

— Я умираю, Гандвейн.

— Не говори так, — взмолился он.

— Я знала это уже много месяцев. Видела в звездах. Поэтому и не могла ответить на твой вопрос.

— Сакина, любовь моя, я умру с тобой.

— Нет. — Голос ее зазвучал чуть решительнее. — Ты будешь жить. Я была с тобой, сколько мне было позволено. Но тебе Судьба назначила особую участь. — Она замолкла; ему даже показалось, что она впала в беспамятство, но Сакина продолжила: — Ты будешь жить. У тебя будет много сильных сыновей, и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими.

— Мне нужны сыновья только от тебя, — сказал он. — Ты обещала мне сына.

— Тише, любовь моя: сын, которого я рожу тебе, разобьет твое сердце.

Ее тело содрогнулось в новых ужасных конвульсиях, и она закричала от боли. Наконец, когда уже казалось, что силы ее на исходе, Сакина упала на постель и заплакала. Хэл обнимал ее и не находил слов, чтобы выразить свое горе.

Проходили часы. Склянки дважды оповестили о смене вахты. Хэл чувствовал, как слабеет Сакина; она уходила от него. Потом ее тело сотрясли несколько приступов судорог. Снова упав ему на руки, она прошептала:

— Твой сын, тот, которого я тебе обещала, родился.

Глаза ее плотно закрылись, и из-под век потекли слезы.

Он долго не мог понять ее слов. Потом со страхом откинул одеяло.

Между ее окровавленными бедрами лежала куколка, влажная, блестящая и все еще связанная к матерью канатиком пуповины. Маленькая голова сформировалась лишь наполовину, глаза никогда не откроются, а рот не будет ни сосать, ни плакать, ни смеяться. Но Хэл увидел, что это действительно мальчик.

Он снова взял Сакину на руки. Она открыла глаза и ответила легкой улыбкой.

— Прости, любовь моя. Теперь мне пора. Если забудешь все остальное, помни только одно: я любила тебя так, как не сможет любить никакая другая женщина.

Она закрыла глаза, и Хэл почувствовал, как жизнь уходит из нее и наступает великая тишина.

Он ждал рядом с ними, со своей женщиной и своим сыном, до полуночи. Потом Альтуда принес сверток парусины, иглу и нитку. Хэл положил мертворожденного ребенка на руки Сакине и привязал полоской, оторванной от простыни. Потом они с Альтудой зашили саван и привязали к ногам Сакины пушечное ядро.

В полночь Хэл вынес женщину и ребенка на руках на палубу. И под яркой африканской луной отдал обоих морю. Они сразу ушли в пучину, не оставив даже ряби на поверхности.

— Прощай, моя любовь, — прошептал он. — Прощайте, мои дорогие.

Потом прошел в каюту на корме. Раскрыл Библию Левеллина и попытался найти утешение в переплетенной в кожу книге, но не нашел.

Шесть долгих дней просидел он один в каюте у окна. Не притрагивался к пище, которую приносил Аболи. Иногда читал Библию, но чаще просто смотрел на след корабля. Ежедневно в полдень он, похудевший и измученный, поднимался на палубу и смотрел на солнце. Рассчитывал положение корабля и передавал приказы рулевому. И снова оставался наедине со своим горем.

На рассвете седьмого дня к нему пришел Аболи.

— Горе естественно, Гандвейн, но ты чересчур жалеешь себя. Ты забыл о своем долге и о тех, кто поверил в тебя. Хватит.

— Никогда не хватит. — Хэл посмотрел на него. — Я буду горевать о ней всю свою жизнь. — Он встал, и каюта покачнулась: он ослабел от горя и голода. Хэл подождал, пока в голове прояснится. — Но ты прав, Аболи. Принеси еды и кружку слабого пива.

Поев, он почувствовал прилив сил. Умылся, побрился, переменил рубашку, причесался, собрав волосы в толстый хвост на шее. И увидел в черных прядях белые волоски.

Посмотрев в зеркало, он едва узнал глядящее на него загорелое лицо: нос крючком, как у орла, и ни капли лишней плоти на щеках и подбородке. Глаза зеленые, как изумруды, и в них виден жесткий алмазный блеск.

«Мне едва исполнилось двадцать лет, — удивленно подумал он, — а выгляжу я вдвое старше».

Он взял со стола саблю и сунул в ножны.

— Хорошо, Аболи. Я готов вернуться к своим обязанностям, — сказал он, и Аболи вслед за ним пошел на палубу.

Боцман у руля прижал кулак ко лбу, а вахтенные принялись подталкивать друг друга. Все почувствовали присутствие Хэла, но никто не смотрел на него прямо. Хэл постоял у поручня, внимательно разглядывая палубу и оснастку.

— Боцман, держаться наветренной стороны, черт побери твои глаза! — рявкнул он рулевому.

Боковая шкаторина главного паруса, слабо закрепленная, едва дрожала под ветром, но Хэл заметил это, и вахтенные, сидевшие у грот-мачты, незаметно переглянулись и улыбнулись друг другу. Капитан снова ведет корабль.

Вначале никто не понял, что это предвещает. Однако вскоре все смекнули. Хэл начал по одному беседовать с матросами в своей каюте. Спросив имя, год место рождения, он начинал подробно расспрашивать о службе, тем временем разглядывая каждого и давая ему оценку.