– Ну ладно. Говори.

Паэс провел рукой по губам; они у него совсем пересохли.

– Вчера вспоминали тебя. Знаешь, Глория считает, что ты и лучше и умнее Хайме. Она только думает, что он храбрее тебя. А я ей возразил, сказав, что ты тоже революционер.

Хотя уже смеркалось, Луис заметил, как Давид покраснел. Последние слова явно смутили его.

– Представляю себе, – наконец сказал он.

– Ничего ты не представляешь. Глория думала, что ты не поможешь нам, когда будет случай. Поэтому-то я и решил предупредить тебя.

Теперь Давиду все стало ясно; и он почувствовал, как покраснел до корней волос.

– Я должен доказать свою храбрость, так, что ли?

– Ну что ты! У меня и в мыслях не было задеть тебя. Ты прекрасно знаешь, я всегда считал тебя одним из самых смелых.

Давид стоял, понурив голову.

– Можешь не оправдываться. Вы вправе были так думать.

– Не понимаю, о чем ты говоришь?

– Вы всегда считали меня трусом. Но ты единственный, кто осмелился открыто сказать мне об этом.

– Не говори глупостей, – запротестовал Паэс. – Ты прекрасно знаешь, что ни я и никто другой никогда так не думали.

– Послушай, Луис, давай лучше оставим этот разговор. Не думай, что я слепец.

– Я передал тебе мнение моей сестры, которое никто из нас не разделяет. Она просто считает тебя неспособным на…

У Давида чуть было не сорвался с языка резкий ответ, но он вовремя сдержался. Ему вдруг показалось ужасно глупым вести подобный спор. Спустившись по Сан-Бернардо, они дошли до входа в метро и молча остановились, не зная, что сказать друг другу.

– Прости меня, я вел себя по-идиотски.

– Можешь не извиняться, ты сказал то, что думаешь, а ты сам знаешь, я люблю откровенность.

Странная, натянутая улыбка блуждала на его губах. Казалось, еенацепил кто-то посторонний. Давид провел рукой по губам, и лицо его вдруг стало совершенно серьезным, словно он никогда и не улыбался.

– Ты сердишься на меня? – спросил Паэс.

– Какие глупости.

Многочисленные в этот час прохожие подталкивали их в глубь тоннеля. Нервно подрагивающие стрелки на огромных часах словно подстегивали спешащих мимо людей. Все как бы вело к страшному исходу, которого стремились избежать приятели, и тем не менее они медлили и не расходились.

– Завтра я приду к тебе. Поговорим более спокойно.

– Как хочешь.

Они протянули друг другу руку.

Сидя в самом темном углу мастерской Мендосы, Урибе, как обычно, занимался мистификацией. На столе, в котором Мендоса хранил свои акварели и гуаши, был расставлен целый арсенал бутылок. Танжерец, откупоривая одну бутылку за другой и глядя их на свет, сортировал напитки по оттенкам, а затем наливал в стаканы каждого понемногу.

«О, черная магия. С головой окунуться в алхимию! Составлять коктейли».

Урибе вспомнил, что еще в детстве, забравшись в дачный сад вместе с ватагой мальчишек, он любил возиться с химикалиями, которые ему удавалось раздобыть. Урибе нравилось смешивать их в колбе, сливать и разливать разные жидкости. С замиранием сердца, с трепетом он ждал от этих опытов какого-то чуда.

В пятнадцать лет он открыл для себя профессию бармена: ликеры, сифон, лед, ломтики фруктов, вишни. Он сам выдумывал рецепты, делал красивые смеси, которые обычно, даже не пробуя, выливал в раковину. Секрет никак не давался ему. И он, устав, бросал все.

Он пил маленькими рюмками и поэтому быстро напивался. Приходили друзья и начинали вкрадчиво и ласково подбивать его на выпивку. И всегда случалось одно и то же: он напивался, а на следующий день друзья только похлопывали его по плечу. Уж, видно, так было написано ему на роду: весь мир словно сговорился подвергать его искушениям, чтобы не давать учиться.

Сейчас Урибе неотступно преследовала навязчивая мысль: «Что-то случилось». Это было нелепо. Он ничего не помнил. Однако мысль продолжала сверлить мозг, терзать. «Разберемся по порядку. Я напился с друзьями, – вспомнив это, он улыбнулся. Вдруг все словно озарилось ясным светом. – Я носил бочонок с водкой и давал пить жаждущим».

День он провел в барах Лавапьес, окруженный старыми гориллами и малолетними приятелями. Продавщица спичек, галисийка лет под пятьдесят, с улыбчивым лицом и седыми волосами, целовала его в голову и называла «моя любовь». В благодарность за это он давал ей прикладываться к бочонку. Урибе припомнил, как он помог утолить жажду какой-то женщине с цветком в волосах, казавшейся толстой из-за множества надетых на нее юбок. В этом же баре к нему подошел незнакомый мужчина, которого он тоже угостил водкой. В вельветовых брюках, полосатой фуфайке и темном берете, этот субъект походил на пугливую ящерицу. Он даже подарил Урибе свою визитную карточку.