— Мне вызвать его на дуэль? — спросил Рамиро очень серьезно.

— Ах, нет! Ну к чему все это? Зачем ты спросил?

Ему показалось, что Леокадия сейчас расплачется, и Рамиро рывком сел, чтобы посмотреть принцессе в лицо. Глаза ее были сухими, как песок под солнцем, и непроницаемыми. Она тяжело взглянула на брата.

— Леокадия… Прости меня. Я глупец.

— Больший, чем ты думаешь, — фыркнула она и, обхватив его за плечи руками, снова заставила лечь. — Ты умеешь несколькими словами растревожить все царапины, а казалось бы, бесчувственный. Хотя, может, именно поэтому… — Ее пальцы снова принялись играть с волосами Рамиро. — Любовь — материя тонкая. Ты сам сказал, что пока не знал ее.

Рамиро молчал.

— Что? — спросила Леокадия, уловив нечто особенное в этом молчании. — Это уже не так?

— Я не хотел бы об этом говорить.

— Ах вот как! Рамиро! — Она страшно оживилась, только в этом оживлении, как он ощутил, крылось что-то неприятное. — Ты влюбился? Боже, но когда ты успел? Наверное, когда уезжал с острова… Она флорентийка? Ты встретил ее на балу?

— Пожалуйста, Леокадия.

— Что — пожалуйста? Ты не хочешь поделиться со мною своей тайной, когда я делюсь с тобой своими?

— Никакой тайны нет. — Рамиро поморщился. Он уже жалел, что затеял этот разговор. — И любви тоже.

— Ах, мой милый братик, ты всегда был никудышным лжецом! Во всяком случае, в делах, касающихся чувств. В этом ты хотя бы похож на испанцев — у нас все на виду. Но политик из тебя хороший. — Она резко кивнула. — Прекрасно, Рамиро, мы больше не потревожим эту тему.

— Ты обиделась на меня? — Он вновь сел. — Леокадия…

Их лица оказались совсем близко. Рамиро видел ее ресницы, черные и пушистые, видел, как матово светится кожа, как чуть подрагивают крылья тонкого носа. Леокадия протянула руку и коснулась ладонью его щеки.

— Тебе нужно побриться, — сказала она.

Рамиро перехватил ее руку.

— Не держи на меня обиды, сестра. Я во власти иллюзий. Но сейчас это все неважно, главное — чтобы остров продолжал жить, не подозревая, будто у него есть какие-то беды. Не сердись; иногда я говорю глупости.

— Все мужчины временами и говорят, и делают глупости, — прошептала она; этот шепот заставлял волноваться, будто с тобою говорит русалка. — Может быть, ты сделаешь еще какую-нибудь глупость, Рамиро? Ты способен на безрассудство?

Он отодвинулся и невесело улыбнулся.

— Будь я способен на безрассудство… все было бы по-другому.

— Я полагаю, мы сейчас говорили с тобой о разных вещах, — промолвила Леокадия, выдержав паузу, и скрестила руки на груди. — Ладно, мой хороший брат. Я не хочу больше болтать о загадках и тайнах, и о таком бесполезном чувстве, как любовь. Поговорим о делах. Пока тебя не было, в городе стало не слишком спокойно.

— Лоренсо мне ничего не говорил. — Рамиро сидел, упираясь рукой о землю — надежную, теплую землю.

— Лоренсо, по всей вероятности, еще не успел ничего узнать. Мне говорили, что в городе есть недовольные. Его величество слишком уж подраспустился в последнее время. Закатывает балы, каждый день во дворце танцы и салют, а те корабли, что есть, ветшают; в городе уже много лет не обновляли дороги; налоги растут. Рассказывают, что ропщут и рыбаки, вынужденные сдавать чуть ли не половину улова королевским поставщикам, и лавочники, которых обложили со всех сторон — налог на помещение, налог на торговлю поднят чуть ли не вдвое… Так недолго и до революции.

— Черт возьми! — не сдержался Рамиро. — Отчего в последнее время все вокруг меня твердят о революции?!

Леокадия полоснула по нему взглядом и, вцепившись тонкими пальчиками в ворот рубашки, дернула к себе поближе.

— Потому что ты идеалист, милый! — Она оттолкнула его от себя. — И не понимаешь, как далеко все зашло!

— Не держи меня за дурака, — хмуро сказал Рамиро. — Я вижу. Я все вижу.

— Тогда сделай что-нибудь! Или позволь мне, я сделаю!

— За спиной у отца?

— Твоему отцу нет дела до королевства! — выкрикнула Леокадия. — И до нас всех! Он трахает мою мать в своих роскошных покоях, он покупает ей наряды, как только она попросит, он заказывает побрякушки мне, стоит лишь бровью шевельнуть, он покупает товары с материка, и в гавани Маравийосы день ото дня больше чужих кораблей — а наших не прибавляется! — Она визжала, как площадная торговка, но ярость не портила ее, даже такая примитивная. — Скоро все будет так, как во Франции, как и говорит граф Сезан! Мы перестанем нравиться народу, и народ скажет нам «нет». Демократические веяния очень сильны, дорогой Рамиро, в последнее время все просто помешались на демократии.