Лоренсо молчал, и это было так необычно, что Рамиро обернулся. Как правило, друг не лез за словом в карман.

— А ты не знаешь? — уточнил де Ортис, сохраняя вид чрезвычайно задумчивый.

— Она мне не сказала.

— Рамиро, послушай… Ты мой друг, ты мой принц, и я верно служу тебе. Я не ведаю точного ответа на твой вопрос, но полагаю, что догадаться несложно. Я бы не хотел говорить тебе этого. Ты положишься на мой опыт и интуицию, или же бросишь меня в пыточную, чтобы ответ вырвали у меня клещами?

— Не говори глупостей, Лоренсо. Я не тиран и не собираюсь заставлять тебя отвечать, если ты не желаешь. — Принц прищурился. — Но не означает ли твоя уклончивость, что Леокадия влюблена в тебя?

Лоренсо рассмеялся, только это был невеселый смех.

— Ах, — пробормотал старый друг, — если бы… Идемте, мой принц. Вы прекрасны, как белоснежный ангел, а ангелы всегда прилетают вовремя.

И начался бал, и окна были распахнуты — на сей раз для танцев отвели зал в новом крыле, а не в старом, где потолок, того и гляди, на голову рухнет, — и из окон было видно море. Над ним парила легкая дымка, предвещавшая хорошую погоду и дальше. Шагая по сверкающему полу под руку с Леокадией, Рамиро наконец-то смог широко улыбнуться. Ему казалось, что он давно не чувствовал себя столь легко; да, впрочем, так оно и было.

Касание шелка, рука Леокадии в длинной перчатке — в его руке; развившийся локон, порхающий у ее щеки; жаркий влажный блеск глаз; мгновения, которые тают, словно мороженое. И волнующий смех, и летящие шаги танца, и шелест юбок, и ощущение прикосновения к вечному, когда держишь за руку красивую женщину.

Первым танцем, традиционно открывавшим все балы в Маравийосе, был ремолино — островной вариант сарабанды, чуть быстрее, чем его танцевали на материке, и чуть более головокружительный. Приходилось много кружиться, а потому мир после ремолино всегда напоминал карусель. Рамиро и Леокадия остановились, чтобы передохнуть, и слуга тут же поднес им бокалы с ледяным игристым вином.

— Как я люблю этот день! — Грудь Леокадии вздымалась, дыхание было прерывистым. — Несмотря на проповеди кардинала, которые раньше казались мне безумно занудными.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что ничто не произносится просто так. Особенно если это говорит кардинал де Пенья.

— Ты мудрая женщина, Леокадия. — Рамиро отвел локон от ее щеки, нечаянно коснувшись гладкой кожи.

— А ты — хитрец, каких поискать! — Она положила ладонь ему на грудь, нарушая все правила приличия, и словно тронула сердце. — Как будто я не знаю, о чем ты молился сегодня в соборе. И сколько ты сделал для этого праздника. Только отец полагает, что все вершится само собой.

Леокадия всегда называла Альваро отцом — может быть, потому, что своего плохо помнила, а может — потому, что Дорита велела. Рамиро предпочитал не вникать.

— Обычно все вершится без моего участия. Но да, нынешнюю смету составлял я.

— Знаю, ведь я присутствую на заседаниях совета. Ты просто забываешь, что я сижу там, на галерее.

Рамиро мягко взял ее за руку, чтобы Леокадия не держала ладонь у него на груди.

— Я помню.

— Ничего ты не помнишь, — буркнула она и тут же сверкнула кому-то улыбкой: — Ах, сеньор Жименес! Я рада вас видеть!

Рамиро отпустил ее танцевать, а сам остался у окна, медленно потягивая вино и ощущая виноградный вкус на языке. Из окна открывался прекрасный вид на дворцовую площадь, огороженную высокими стенами. Они остались еще со времен Средневековья и надежно защищали замок от вторжения. Сейчас, правда, ворота были распахнуты, и любой горожанин мог войти внутрь, чтобы послушать музыку, разносившуюся на всю округу. Во дворе находилось немало людей. Рамиро смотрел, как они ходят, переговариваются, задирают головы, прислушиваясь; кое-кто держал на плечах детей. Словно охапку цветов рассыпали по площади, на которой была плитками выложена картинка — громадный герб Фасинадо.

Рамиро поставил пустой бокал на подоконник и отправился танцевать с королевой.

Дорита приняла приглашение благосклонно. Рамиро вел ее в танце, скользя взглядом по ее точеному лицу и пытаясь угадать, так ли мачеха не любит его, как он полагает. Дорита редко позволяла себе показывать эту нелюбовь. Она была неизменно вежлива со своими пасынками — вежлива, однако не ласкова. Дорита злилась, что Господь не даровал ей сына в браке с Альваро. Это упрочило бы ее положение, преподнесло бы шанс именно ее сыну стать наследником престола. Впрочем, Леокадия тоже годится на эту роль. «Живи, отец, живи как можно дольше».

— Вы чудесно выглядите, — сказал королеве Рамиро.

— Зная, что ты редко лжешь, поверю, что не солгал и в этот раз, — усмехнулась она и критически его оглядела. — Ты возмужал, Рамиро. Скоро пора будет взять жену.

— Я возьму жену, когда буду готов к этому шагу. Супруга — не лошадь, которую приводят в твою конюшню.

— Супруга — это лошадь, которую выводят на арену, а тебя заставляют объезжать. Конечно, если ты не возьмешь уже объезженную.

— Я никогда не сравнивал женщин с лошадьми.