— Я проморгал этот заговор, — сказал Лоренсо, поднимаясь, — и прощения мне нет.

— А это заговор?

— Ты и сам это знаешь. Кто-то выкрикивал французские лозунги, кто-то пел по-французски. На острове чужаки, мой принц. И мы их найдем. А кое-кого уже обнаружили.

— Убийца? — сухо осведомился Рамиро.

— Убийца под стражей, но речь не о нем. Еще до того, как толпа пришла сюда, случились беспорядки в городе. К сожалению, мои люди были слишком заняты усмирением недовольных, потому мы оказались столь плохо подготовлены. Провокаторы призывали к бунту; пара умело брошенных фраз и вино сделали свое дело. Все это продолжалось до тех пор, пока те люди, которых ты заставил поклясться в верности на крови, не возвратились в город. И вот тогда подстрекателям пришлось плохо. Перед тем как ты очнулся, мне доложили. Тебе, наверное, не стоит видеть то, что от них осталось. — Лоренсо помолчал. — А может, и стоит. Чтобы ты никогда больше не смел делать то, что сотворил сегодня! — Последнюю фразу он выкрикнул, и зрачки его зажглись лютой, отчаянной злостью.

— Ты сам понимаешь: не сделай я этого, неизвестно, чем бы все обернулось.

— Да. Я все понимаю, Рамиро. И я вижу, что ты — человек великий, и так всегда будет, таким уж ты уродился. Ну, а мне выпало проклятие и честь защищать твою жизнь и жизни членов твоей семьи, и поверь, я предпочел бы умереть за твоего отца. Ах, если бы я успел закрыть его собой! — В глазах Лоренсо плескалась истинная боль. — Но я стоял слишком далеко.

— Я тоже не успел.

— Ты… Если бы следующий выстрел был нацелен на тебя, я бы успел. Ты не видел, но мы сомкнули кольцо вокруг тебя сразу, пока ты не впал в священное безумие и не сделал все то, что сделал. — Лоренсо скривился. — Будь моя воля, я бы отдал приказ стрелять.

— И тогда сейчас на площади лежали бы две сотни трупов? — холодно осведомился Рамиро.

— Да. Пускай так. Они заслужили.

— Они виновны лишь в том, Лоренсо, что подвержены влиянию. И это вина правителя, упускающего сей факт из виду.

— Господи, — сказал де Ортис, обращаясь к потолку с лепниной, — дай же ему благоразумия, а мне — терпения!

— Хватит молиться. Степень твоей вины мы определим позже. Что с гостями, которые были на балу?

— Они по-прежнему в зале, все напуганы и боятся разъезжаться по домам.

— Мне нужно пойти к ним. — Он огляделся. — Сюртук?..

— Он непригоден для ношения, и… Рамиро, не хочу тебя огорчать, но твоя рубашка в крови. Ты не хотел бы ее сменить?

Принц рассеянно посмотрел на себя в зеркало — и не узнал сначала. Черты лица заострились, на щеках — серые тени, темные круги под глазами, и обычный живой блеск в них сменился стальным. На рубашке спереди — большое, уже подсохшее пятно и брызги крови, штаны испачканы, сапоги тоже, левая ладонь забинтована, волосы взъерошены… Вид что надо.

— Где мой обруч?

— Что? Ах, обруч. — Лоренсо обошел кровать и протянул Рамиро узкую золотую полоску — корону принца, которую тот носил во время официальных праздников и которую с него, видимо, сняли, когда принесли сюда. — Держи.

Рамиро надел обруч на голову и повернулся к двери.

— Все, идем.

— А костюм?..

— Нет, Лоренсо. Пусть все остается как есть. Это… нюанс.

Прошло три часа, прежде чем принц смог войти в покои отца, чтобы с ним проститься.

Разумеется, церемония отпевания состоится через три дня. Тогда отца отнесут в фамильный склеп и навеки закроют тяжелой плитой, на которой высекут его лицо — в мельчайших подробностях, в будто живых морщинках. Тогда будет много речей и высокого горя, но Рамиро хотел попрощаться… сейчас.

В королевских покоях царила странная тишина, резко контрастирующая с привычной здесь живостью. Рамиро прошел в спальню, где лежало тело отца, и остановился в дверях. Дорита и Леокадия, обе в черном, стояли на коленях по обеим сторонам кровати и молились. Они даже не обернулись при появлении Рамиро. Сейчас они обе в своем горе, и он не может и не должен им мешать.

Рамиро подошел ближе и остановился в изножье, привычным жестом заложил руки за спину. Леокадия окинула брата непонятным взглядом, ничего не сказала и забормотала вновь. Из курильницы поднимался дымок, пахнувший ладаном. Лицо отца в наступивших наконец сумерках, в пляшущих тенях и отсвете смертного холода казалось уже высеченным из камня.

Рамиро любил отца, хотя не всегда его понимал. Ему самому чужда была та плохо уловимая беспечность, что сквозила подчас в поступках и словах короля; его нерешительность временами; его пренебрежение тем, чем не стоило пренебрегать. И все же Рамиро считал, что понимает отца неплохо, что между ними есть прочная связь — а как же иначе? Кровь от крови, плоть от плоти. Сейчас, хотя он вымыл руки, принц все равно чувствовал на них отцовскую кровь. Она не ушла, растекшись меж линиями жизни, и пусть Рамиро ее не видит — она все равно есть, и так будет уже всегда.

Его ответственность подвела его, сыграла с ним злую шутку. Как бы он хотел переиграть назад этот день! Как хотел бы стать более внимательным, слышать злые чужие мысли, уметь предвидеть. Пусть за это пришлось бы поплатиться… он не знал чем. Здоровьем, любовью, счастьем? Может быть. Судьба всегда требует платы, а если она выделила тебя из толпы, плата возрастает многократно. Он помнил, чем платил отец, помнил каждый шаг, каждый поступок.

Но сейчас на минутку можно об этом позабыть. О том, что Альваро был не только королем, но и человеком; часто это теряется за громким титулом, за выстуженными долгом днями.