Леокадия, пусть это будет не так, пусть ты не влюблена, и не потому Лоренсо мне ничего не сказал. «Ты не обрадуешься», — или как он там выразился? Пусть это лишь политический ход, твоя маленькая хитрость, но только не то, что я думаю. Я не пойду в эту бархатную, горячую тьму. Я боюсь. Не за себя — за тебя и за то, что с нами будет, так как я не люблю тебя настолько, чтобы тобою жить.

…Рамиро моргнул.

— Это предложение? — сухо вопросил он.

— Предложение должен делать ты. Ты можешь просить моей руки, — повторила она, — и мы станем королем и королевой Фасинадо. Навсегда. До смерти.

— До смерти — это не навсегда, Леокадия.

— Не играй словами, Рамиро.

— Это политика. Так?

— Так, — согласилась она, кусая губы, и отвела взгляд.

— Я не знаю, что тебе ответить. Мне нужно подумать. — Он не представлял, как вежливо рассказать ей обо всех своих… доводах. — Может быть, выпьем сангрии на южной террасе?

Леокадия приподняла брови.

— Ты давно меня никуда не приглашал.

— Нужно это изменить. Только отыщу сюртук. Минутку. — Он прошел мимо нее в гардеробную, чтобы еще поразмыслить.

Впрочем, что тут размышлять?

Рамиро нашел сюртук — тот чинно лежал на кровати, аккуратно разложенный камердинером, который знал, старый гном, что принц еще непременно пойдет куда-нибудь, — надел, посмотрел на себя в зеркало. Все как всегда. Темные круги под глазами больше, а так…

Когда он возвратился в кабинет, Леокадия стояла и жадно читала письмо Мартина Эверетта, которое Рамиро оставил без присмотра.

Отнимать поздно, и он просто ждал, пока она дочитает. Леокадия закончила и подняла на брата ошеломленные глаза.

— Что это?! Господь с тобой, что это, Рамиро?!

— Послание лорда Эверетта, британского банкира, которому мы должны много денег. Ты же сама видишь.

— Я вижу, но он… предлагает тебе жениться на его дочери! Это… не первое предложение?

— Леокадия, пойдем пить сангрию.

— Отвечай мне!

— Да, не первое.

— Ты… согласишься?

— Не знаю.

— Но ведь это… выход, — медленно произнесла Леокадия. — Прощение всех долгов.

— Я знаю.

— И ты… знаешь эту девушку?

— Встречался с нею во Флоренции. Два раза. — Он не стал уточнять, насколько волнующим это было.

— Ты, конечно, можешь жениться на ней, Рамиро, — с усмешкой произнесла Леокадия и отшвырнула послание. Листки спланировали на пол и замерли. Трепыхнулись под легким ветерком. — Только что случится, если ты встретишь свою настоящую любовь после женитьбы? Неужели ты будешь так рисковать? Моя мать…

— Давай не будем обсуждать твою мать.

— Нет уж. Она влюбилась в твоего отца, еще будучи замужем за моим. Это называется прелюбодеяние. И ты об этом знаешь, хотя никто из нас об этом не говорит. Что ж! Прекрасное подтверждение тому, что тебе не стоит делать. Обратного пути не будет — разве что убить эту Чарити, дабы воссоединиться с той женщиной, которой наконец-то удастся обжечь твое сердце!

Совет опять начался вовремя — ну надо же! Рамиро занял свое место, остальные члены королевской семьи расселись, и лорд-распорядитель завел привычную речь. Сколько раз Рамиро слышал ее за свою жизнь? А сколько еще предстоит услышать?

— Как ты тут не засыпаешь от скуки? — прошептал ему Марко.

— Привычка.

Речь завершилась, снова взял слово Амистад, снова потекли плавные разговоры. Леокадия сидела, словно язык проглотив.

Вчера она правдами и неправдами вытаскивала из Рамиро сведения о Чарити, а он отговаривался, как мог. Меньше всего он хотел обсуждать с Леокадией свой возможный брак с леди Эверетт — а сестра настаивала. Она говорила все время о том, что идея хорошая, однако есть еще душа и сердце — их куда прикажете девать? Рамиро уже совершенно запутался. В конце вечера он сказал Леокадии, что не намерен сейчас жениться вообще, и оставил ее, рассерженную. Сегодня принцесса едва поздоровалась с ним. Он понимал, что сильно уязвил ее, однако полагал, что чувствам не место в политике. Чувства можно выражать в свободное время. Сейчас, когда решается судьба Фасинадо, — что толку от них?

Совет попросил Леокадию высказаться, и та произнесла пламенную речь, ничуть не хуже, чем говорил Рамиро. Он видел, что советники колеблются. Все-таки Леокадия — дочь Эстебана, а Эстебан… Доводы вертелись, как расхлябанное колесо повозки. У Рамиро что-то спрашивали, он отвечал. Выдвигал свои аргументы. Невозмутимо спорил. И понимал, что ему это надоело.

Он опасался, что Леокадия заговорит о возможном браке между нею и им. Что ему тогда ответить? Отказать ей публично? Тяжело и губительно для чести. Он еще не придумал достойный ответ, если Леокадия об этом все-таки заговорит, однако она нанесла неожиданный удар.

— Я отношусь к ситуации в стране ответственнее, чем принц Рамиро. Он имеет возможность раз и навсегда решить все наши финансовые проблемы, однако не пользуется им… по личным соображениям.

Совет затих. Было слышно, как глупая, одуревшая от жары муха бьется в стену и все никак не может выбраться на волю, туда, где цветочки, солнце и пот на толстых конских шкурах.

— Ваше высочество, — обратился к Рамиро Амистад де Моралес, — вы знаете, о чем говорит принцесса Леокадия?

Рамиро кивнул.