Это был Голос.

Я была ошеломлена и вне себя от бешенства. Протянув руку к маске, я попыталась сорвать ее, чтобы увидеть лицо Голоса. Однако он мягко схватил меня за запястье, толкнул в кресло и продолжил: «Вы вне опасности, если не будете трогать мою маску». Затем встал передо мной на колени, больше ничего не говоря. Его покорность вернула мне смелость. Свет, ясно освещавший вещи вокруг меня, вернул мне сознание реальности жизни. Мое путешествие, каким бы чрезвычайным оно ни казалось, было окружено земными вещами, которые я могла видеть и к которым могла прикоснуться. Обои на стенах, мебель, подсвечники, вазы и даже цветы – я могла почти сказать, откуда они появились в этих позолоченных корзинах и сколько они стоили, – неизбежно ограничили мое воображение пределами гостиной как обычного места, которое, по крайней мере, находилось в подвалах Оперы. Я решила, что, вероятно, имею дело с чудаком-чужестранцем, который жил в подвалах, так же как другие, из-за нужды, с молчаливого согласия администрации, нашел постоянное убежище в мансардах этой современной Вавилонской башни, где люди интриговали, пели на всех языках и любили друг друга.

Я не думала о той ужасной ситуации, в которой оказалась, я не хотела знать, что случится со мной, какая темная сила привела меня сюда, чтобы быть запертой в этой гостиной, как заключенная в камере или рабыня в гареме. Нет, сказала я себе. Голос – мужчина! Я стала плакать.

Мужчина, все еще стоявший на коленях, очевидно, понял причину моих слез, потому что он произнес: «Это правда, Кристина. Я не ангел, дух или привидение. Я – Эрик».

В этом месте история Кристины была опять прервана. Ей и Раулю показалось, что эхо за их спиной повторило:

«Эрик». Какое эхо? Они увидели, что настала ночь. Рауль сделал движение, как будто хотел встать, но Кристина удержала его.

– Останьтесь, – сказала она, – я хочу закончить свой рассказ здесь.

– Почему здесь? Я боюсь, что ночью здесь слишком холодно.

– Нам нечего бояться, кроме люков. Мне не разрешено видеться с вами вне Оперы. Сейчас не время раздражать его. Мы не должны возбуждать у него подозрений.

– Кристина! Кристина! Что-то говорит мне, что мы делаем ошибку, дожидаясь завтрашней ночи, мы должны бежать сейчас же.

– Если Эрик не услышит меня завтра, это причинит ему сильную боль., – Будет трудно уйти от него навсегда, не причинив ему боли.

– Вы правы, Рауль, я уверена, мое бегство убьет его. – Помолчав, она добавила приглушенным голосом: – Но, по крайней мере, это равная игра: есть шанс, что он убьет нас.

– Тогда он действительно любит вас?

– Да, достаточно, чтобы не остановиться ни перед чем, даже перед убийством.

– А возможно ли найти место, где он живет, и пойти туда. Поскольку он не призрак, ведь можно с ним поговорить и даже заставить его ответить.

Кристина покачала головой:

– Нет, против Эрика ничего нельзя сделать. От него можно только убежать!

– Тогда почему, если вы могли убежать от него, вы вернулись обратно?

– Потому что должна была сделать это. Вы поймете это, узнав, как я покинула его дом.

– О, я ненавижу его! – закричал Рауль. – А вы, Кристина? Скажите мне… Скажите мне это, чтобы я смог дослушать конец этой невероятной истории. Вы его тоже ненавидите?

– Нет, – ответила она просто.

– Тогда почему вы говорите все это? Вы, очевидно, любите его, и ваш страх, ваш ужас – все это любовь особого рода. Рода, которого вы не допускаете, – с горечью произнес Рауль. – Любовь, которая вызывает нервную дрожь, когда вы думаете о ней. Можно представить – мужчина, который живет в подземном дворце. – И он засмеялся презрительно.

– Вы хотите, чтобы я вернулась? – спросила она резко. – Будьте осторожны, Рауль. Я уже сказала, что если опять окажусь там, то обратно не вернусь никогда.

Воцарилась напряженная тишина.

– Прежде чем я отвечу, – сказал наконец Рауль медленно, – я хотел бы знать, какие чувства вы испытываете к нему, поскольку вы не ненавидите его.

– Ужас! – воскликнула Кристина и произнесла это слово так громко, что оно утонуло в воздухе ночи. – Это самое худшее, – продолжала она с растущей напряженностью, – он страшит меня, но я не ненавижу его. Да и как я могу ненавидеть его, Рауль? Представьте, каким он был, на коленях, в своем подземном доме у озера. Он обвинял, проклинал себя, просил меня простить его. Он признался в обмане. Сказал, что любит меня. Он положил к моим ногам свою огромную, трагическую любовь. Он похитил меня из-за любви, но он уважал меня, раболепствовал передо мной, он жаловался, плакал. И когда я встала и сказала ему, что могу лишь презирать его, если он немедленно не вернет мне свободу, я была удивлена, услышав от него предложение: я могу уйти, когда мне захочется. Он хотел уже показать мне таинственную тропинку. Но он тоже встал, и тогда я поняла, что, хотя он не ангел, дух или привидение, он все же Голос, потому что он запел! И я стала слушать», и осталась.

Мы ничего не сказали больше друг другу в тот вечер. Он взял арфу и начал петь мне любовную песню Дездемоны. Моя память, напомнившая мне, как пела ее я сама, заставила меня устыдиться. Музыка обладает магической силой устранять все во внешнем мире, за исключением звуков, которые проникают прямо в сердце. Мое странное приключение было забыто. Голос опять пробудил меня к жизни, и я следовала за ним, восхищенная, в его гармоническое путешествие. Я принадлежала к семье Орфея! Я прошла через горе-радость, мученичество, отчаяние, блаженство, смерть, триумфальные свадьбы. Я слушала. Голос пел. Он пел какие-то незнакомые мелодии, и эта музыка создавала странное впечатление нежности, томления и покоя, волновала душу, постепенно успокаивая ее, вела на порог мечты. Я заснула.

Проснулась я в кресле в простой маленькой спальне с обычной кроватью из красного дерева. Комната была освещена лампой, стоявшей на мраморной вершине старого, времен Луи-Филиппа, комода. Где я теперь? Я провела рукой по лбу, будто хотела отогнать дурной сон. К сожалению, не потребовалось много времени, чтобы понять: я не сплю. Я была заключенной и из спальни могла выйти только в очень уютную ванную с горячей и холодной водой. Вернувшись в спальню, я увидела на комоде записку, написанную красными чернилами. Если у меня и были какие-либо сомнения относительно реальности того, что произошло, эта записка полностью их развеяла.