– Мама! – одергивает ее Настя.

– Что мама?! Я чувствую. Скоро, скоро меня отсюда будут выносить.

– Антонина Павловна, – вмешивается Максим, – что вы волнуетесь, вы-то будете лежать. Выносить-то мне придется.

– Максим! – оскаливается жена.

– Она первая начала.

– Детский сад какой-то.

– Если в том доме он не пролезет в двери, я умру, – делится планами хозяйка шкафа Светлана Григорьевна.

– Мама! – одергивает ее дочь Лиза.

– А он не пролезет, – подливает масло в огонь Антонина Павловна, – знаю я эти блочные дома.

– Мама! – взвивается Настя.

Все на нервах.

– Ой, только не уроните… Это еще мамин… – умоляет грузчиков Светлана Григорьевна. – Папа без него не сможет… он с ним разговаривает.

– Дедушка уже лет десять ни с кем не разговаривает, – мрачно замечает Лиза.

– А со шкафом разговаривает. Ой, не поцарапайте, миленькие…

Настя отходит от Антонины Павловны и направляется к Лизе:

– Вы хоть примерно скажите, когда дедушку заберете… Мы собираемся сразу делать ремонт, и будет неудобно…

– Вы понимаете, – говорит Лиза, – он в таком возрасте… Мы только разберемся с вещами и тут же его заберем. День-два, не больше. Я буду приезжать кормить его и все такое.

– А вы, Максим, учтите, – зловещим шепотом предостерегает Антонина Павловна, оставшись наедине с зятем, – я не позволю вам выбросить ничего из моих вещей, даже притронуться… Я музейный работник. – Антонина Павловна вонзает в осенний воздух указательный палец с артритными шишками.

Посреди одной из многочисленных комнат неподвижно сидит в кресле древний дед. Его невидящий взгляд направлен в окно. На вписанную в периметр рамы березу с корой, поросшей мхом, с узловатыми ветками, с изъеденными осенней ржавчиной листьями и солнечными бликами, мечущимися от движения ветра.

От стен комнаты отскакивает эхо. Оно не задевают старика. Кажется, ни жизнь, ни смерть уже не задевают его. Он сидит в своем кресле между жизнью и смертью, как на узкой полосе в центре дороги с двустороннем движением.

Отвисшие языки отклеившихся обоев безвольно свисают с высоких стен, с потолка облезает штукатурка, с подоконников и дверей отшелушивается потрескавшаяся краска – квартира древняя, как дед.

Собака возбужденно бегает по комнатам, обнюхивая новую обстановку. Все остальные настороженно-молчаливы.

– Ну вот. Свершилось, – говорит Настя.

– Господи! На старости лет! – произносит Антонина Павловна.

– Мама! Все! Отступать некуда.

– А этот дед теперь с нами будет жить? – интересуется Маша.

– Нет, его заберут через день-два.

– Все. Мне пора, я поехал, – говорит Максим.

– Макс, купи что-нибудь от тараканов. Они там в кухне стадами бродят, – просит Настя.

– Лучшее средство против тараканов – это ремонт, – заявляет Максим.

– Я чувствую, этот ремонт – средство не только от тараканов, – многозначительно вздыхает Антонина Павловна.

Дверь за Максимом захлопывается, и мелкая дрожь пробегает по голым стенам.

В коридоре Антонина Павловна находит кое-как подключенный к розетке допотопный телефонный аппарат и нервно набирает номер.

– Стелла, – говорит она в трубку, – я знаю, что этого не переживу… Стелла, умоляю тебя… это ад, это кошмар, ты просто не представляешь, что мне придется пережить с этим ремонтом!.. Никто не умирал, а я умру… Я каждую минуту думаю о том, что этот сумасшедший старик набросится на меня, и неизвестно что… Он хочет выбросить вещи Ивана Макаровича… Нет, не сумасшедший, а Максим… Что ты, это хуже, хуже, хуже…

Марьяна, открыв дверь, тут же интересуется:

– Как вам моя новая шляпа?

– Похоже на подвесной потолок, – отвечает Максим.

– Не слушай его, – говорит Настя. – Шляпа прекрасная. Я тоже такую хочу.

– Входите и не смотрите на беспорядок. Я сама только пришла. Даже шляпу не успела снять.

При этом Максим обращает внимание, что халат и домашние тапочки она надеть успела. Иначе можно было бы предположить, что в таком виде она выходила на улицу. Впрочем, от Марьяны можно ожидать чего угодно.