Лени не удержалась и спросила:

— Ты был с Хелен?

Он медленно покачал головой.

— Нет. Никто из нас этого не хотел. Мы знали, что нам суждено быть только друзьями, но мы и за это были благодарны. Этого было более чем достаточно. Я считал, что Вена станет для меня лишь транзитной остановкой. Думал, пошатаюсь здесь несколько дней, взгляну на полотна Климта, может быть, оперу послушаю, поем захеровского торта… А потом я встретил тебя, и все началось. И вот я не знаю, что с этим делать. — Он улыбнулся, впервые за несколько минут, погладил собаку. — Я спрашивал у Любы, что мне делать, но она не отвечает.

Лени внутренне содрогнулась, но и сама не могла бы сказать, от страха или от радости. Слова не шли на ум. Хотелось что-нибудь сказать, но в голове не было ничего — ничего, кроме громадной надежды на то, что он продолжит говорить о своих чувствах.

— А знаешь, почему я пришел с Любой именно сегодня, а не раньше? Причин две — во-первых, я боялся, а вдруг ты не любишь собак. Смешно, правда? Ну не любишь, и какая разница? Но, пусть это глупо, для меня это было важно… Другая причина была такая: сегодня утром я проснулся и, лежа в постели, подумал: «А захвачу-ка я сегодня собаку. Если они друг другу понравятся, я расскажу Лени про то, что я разведен. Даже если ее это шокирует, все равно, пора ей узнать». Так что это вы с Любой во всем виноваты. Если бы вы друг другу не понравились, то ты ничего такого не услышала бы.

У Лени отнялся язык. Нет, не так. Просто мысли, слова, желание рассказать Джону о своих чувствах подвели ее, как хромая нога. И тут же она ясно, как при вспышке молнии, увидела, что своей беспомощностью перед ним обязана отчасти отсутствию опыта. Именно так — просто она не привыкла открыто говорить о своих чувствах. Даже с мужем, который плохо ее знал, и которому, что самое ужасное, не было до нее дела.

Фланнери завел ее в чужую страну, на языке которой она знала слов десять, чего едва-едва хватало, чтобы разбирать уличные знаки. Все вокруг было такое чужое, и от этого становилось страшно и весело в равной степени. Между ними ничего еще даже не произошло, но все же…

— Ты что-нибудь скажешь?

Голос у него был тихий и неуверенный, осторожный. Теперь все зависело от Лени. Оба это знали. Он свою правду сказал, настала ее очередь. Она знала, что любые слова, которые она произнесет сейчас, будут восприняты как правда. Она могла соврать, сочинить ложь размером с луну, и он все равно поверил бы ей, настолько серьезный момент переживали они сейчас вместе.

За несколько дней до этого Джон упомянул одну цитату, которую очень любил. Лени услышала ее впервые и тоже полюбила. «Раскрой объятия, если ты хочешь, чтобы тебя обняли». [13]

Пусть сейчас у нее нет слов, зато есть руки. Ими она и ответила на его вопрос. И когда она вдруг поняла, что делать, ее лицо впервые за все время разговора приняло спокойное выражение. Подняв руки со стола, она начала медленно разводить их в стороны, словно хотела показать ему, какой величины рыбу поймала. Постепенно расстояние между ее ладонями стало больше, чем любая рыба, а ее руки продолжали раздвигаться в стороны, насколько могли. Она раскрывала объятия, потому что хотела, чтобы ее обняли.

Фланнери сразу понял смысл ее жеста и, улыбаясь, энергично затряс головой. Увидев это, увидев, что он проник в суть ее пантомимы, Лени не могла больше устоять перед этим человеком. Будь что будет. Если в конце концов он сделает ей больно, что ж, так тому и быть. Она, как и он, стремилась накопить яркие, восхитительные воспоминания. И единственное, чего она никогда не испытывала…

Странное выражение возникло вдруг на ее лице. Фланнери заметил это и уже хотел было спросить, в чем дело, но удержался. Он понял, что наступил критический момент.

Лени поднесла ладонь к лицу и прикрыла ею рот. Ее первой мыслью было: «Я никогда не испытывала большой любви». Но едва это предложение, это понимание мелькнуло у нее в мозгу, как два совершенно иных слова выскочили перед ним и заняли место других двух слов: «настоящее доверие» сменило «настоящую любовь». Содрогнувшись, она поняла, что никогда не испытывала настоящего доверия. Это открытие оказалось для нее поучительным и страшным. Лени Саломон вдруг открыла, что никогда в жизни не только никого не любила, но и никому не доверяла по-настоящему.

Если она и доверяла кому-то, то всегда с оговорками, не важно, были то ее родители, ее муж или даже лучшие подруги Флора и Изабелла.

Она доверяла своей работе, но только потому, что доверяла ее точности и своему умению. Но людям, хотя бы одному-единственному человеку? Испытывала ли она стопроцентное доверие хотя бы к одному-единственному человеку? Нет. Не отнимая ладони ото рта, она сидела, глядя на Фланнери, но не видя его. Ее глаза наполнились слезами, и она заплакала.

Странная была картина: красивая молодая женщина сидит, зажав ладонью рот, в глазах скорее испуг, чем печаль, а по щекам льются слезы. Мужчина средних лет, сидящий возле нее, это видит, но ничего не делает. Не протягивает руку, чтобы дотронуться до нее, не заговаривает, не пытается ее успокоить. Но и не встает, чтобы уйти, как если бы они ссорились. Огромный датский дог спит на полу у ног мужчины, безразличный к происходящему. Случись вам наблюдать за этой парой со стороны, вы бы наверняка спросили себя: что, черт возьми, там стряслось? Что между ними происходит?