И тогда он решил снова испытать судьбу. Резко обернувшись, он слегка отступил в сторону, чтобы следовавший по пятам охранник не налетел на него.

— Еще одну минуту, господин начальник. А как будет с камерой и звукозаписывающим оборудованием? Кто заплатит нам за вещи, которые уничтожили ваши головорезы?

Бур резко вскинул голову. Хотя и до этого он не проявлял особой любезности, всячески демонстрируя свое презрение к американцам, Иэна потрясло выражение дикой ненависти у него на лице.

— Немедленно убирайтесь отсюда! И скажите спасибо, что поломали только ваше проклятое оборудование. Его-то можно починить, а вот головы и ребра чинить гораздо сложнее. — Гневное выражение сошло с лица тюремщика, уступив место спокойной, холодной злобе. — И не попадайтесь мне больше, господин Шерфилд. Это будет весьма глупо с вашей стороны. Надеюсь, я ясно выражаюсь? — Он повернулся к охране, стоявшей по обе стороны от него. — Вышвырните их вон, пока я не передумал и не приказал бросить их обратно в камеру!

Ненавидящие блеклые глаза бура следили за ними, тока у них за спиной не захлопнулась дверь.

Оба молчали, пока не оказались за главными воротами полицейского суда. Молчание нарушил Сэм Ноулз.

— Боже мой, Иэн. Напомни мне подарить тебе мой экземпляр книги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»,прежде чем нас обоих не отправили на тот свет!

Иэн выдавил из себя невеселый смешок.

— Извини, Сэм. Я научился пользоваться ножом и вилкой в приличных ресторанах, но никто и никогда не научит меня держать язык за зубами перед начинающими гестаповцами, вроде этого ублюдка.

— Да. — Ноулз легонько похлопал его по плечу. — В следующий раз, когда нам в грудь упрется дуло автомата, помни, что осторожность всегда считалась лучшей добродетелью. Сделай это для меня, хорошо?

Иэн кивнул.

— Хорошо.

Оператор быстро перевел разговор.

— Как ты думаешь, кто это в Претории так тебя любит, что вытащил нас из этой передряги?

Иэн подождал, пока они прошли вооруженных часовых и остановились, щурясь от яркого зимнего солнца. У обочины стояло такси.

— Вряд ли это кто-то из окружения Форстера, но вообще-то такой человек есть, — произнес Иэн.

Дверца такси распахнулась, и оттуда выпорхнула красавица с золотистыми волосами. Ноулз даже присвистнул от восхищения.

— Понял. Кажется, я все понял.

Прищурившись, коротышка-оператор наблюдал, как его напарник и друг бросился вприпрыжку навстречу Эмили ван дер Хейден.

Громкоговоритель трещал и гудел, когда сухой, лишенный выражения и искаженный микрофоном голос делал какие-то объявления для пассажиров. Впрочем, нечто подобное можно было услышать во всех аэропортах мира.

— Объявляется посадка на рейс сто сорок восемь компании «Саут-Африка Эруэйз», следующий до Йоханнесбурга. Пассажиров, прошедших регистрацию, просим пройти на посадку.

У Иэна чаще забилось сердце, когда Эмили в последний раз крепко поцеловала его на прощание.

Он протянул руку, чтобы ее удержать, но она печально покачала головой.

— Мне пора. — В глазах ее показались слезы. — Надо идти.

Иэн полез в карман за платком, но потом передумал: Эмили уже повесила сумку на плечо.

— Послушай, если тебе не хочется лететь, оставайся. Будешь жить со мной.

Она снова покачала головой, на этот раз более решительно.

— Я не могу, как бы мне этого ни хотелось! Мой отец — тяжелый человек. Для него сделка есть сделка. Так что, если я не вернусь, как обещала, он опять засадит тебя в тюрьму и вышлет из страны. А я не могу этого допустить.

Иэн посмотрел себе под ноги, на обшарпанный каменный пол. То, что произошло с нею, — это полностью его вина. Она узнала о его аресте, когда в тот самый день он не пришел на свидание. Вне себя от волнения, она совершила поступок, о котором в иных обстоятельствах и помыслить не могла: позвонила отцу и попросила его о помощи.

Заместитель министра правопорядка в новом правительстве, Мариус ван дер Хейден обладал достаточной властью, чтобы вызволить из тюрьмы назойливых американцев. Но он был хитрый шантажист, злобно подумал Иэн. В качестве платы за их освобождение он заставил ее пожертвовать с таким трудом завоеванной независимостью — независимостью, которая далась ей ценой бурных споров и семейных сцен. Как сказал ей отец, она должна стать «послушной».