Улыбка сползла с лица адмирала, когда он заметил, что три остальных судна римлян решили оказать сопротивление.

— Приказ рулевому! — крикнул он. — Два румба на правый борт. Таран римского судна, ближайшего к причалу.

Через несколько секунд Гиско почувствовал, что палуба под его ногами слегка накренилась, когда «Мелкарт» взял курс на брешь в боевом порядке римлян, образовавшуюся после того, как одна из галер догадалась нарушить строй и идти малым ходом. Гиско взглянул на римские суда справа и слева от себя. Та, что была по правому борту, столкнулась с другой галерой, а на той, что слева, экипаж словно парализовало паникой.

— Лучники! — скомандовал адмирал, и на врага посыпались стрелы; на небольшом расстоянии целиться было легко.

«Мелкарт» вырвался на простор и снова сменил курс — рулевой направил его на одинокую римскую трирему. Гиско нутром почувствовал, что квинквирема перешла на таранную скорость, и посмотрел вниз, на шестифутовый бронзовый таран, разрезавший волны впереди стремительно несущегося судна, как бы спеша вонзиться в корпус врага. Затем адмирал снова поднял взгляд на римскую галеру, отчаянно пытавшуюся уйти от атаки параллельно берегу. Он вложил меч в ножны, ухватился за поручень и напряг мышцы, готовясь к столкновению. При скорости четырнадцать узлов все шесть футов тарана должны войти в корпус римской галеры.

Сципион, смотревший на карфагенскую квинквирему, которая прорывала строй римлян, почувствовал, как палуба «Марса» уходит из-под ног. Разъяренный тем, что капитан ищет пути к спасению, когда другие римские галеры отчаянно бьются с врагом, он повернулся, ища взглядом Фульфидия. Вражеские суда рассыпались по заливу, и каждое преследовало собственную цель. Сципион видел, как карфагенская галера протаранила римскую трирему, и раздался ужасающий треск, за которым последовал боевой клич абордажной команды карфагенян, высаживающейся на неподвижное судно. Сципион понимал, что, если «Марсу» суждено выжить, галера должна сражаться, а не бежать; он продолжал искать взглядом трусливого капитана.

Скорость галеры упала. Сначала почти незаметно, словно судно наткнулось на какое-то подводное препятствие, отнимавшее силы. Однако Сципион сразу же почувствовал замедление хода и задумался о причине, а затем услышал участившиеся щелчки бичей на гребной палубе. Рабов заставляли поддерживать таранную скорость, но это была невыполнимая задача, поскольку приказ Фульфидия поступил больше пяти минут назад. Сципион проклинал идиота капитана. Он понял, что ошибся, считая Фульфидия таким же опытным моряком, как и капитан «Аквилы».

— Командир, — повернулся Сципион к преторианцам, стоявшим по обе стороны от него с поднятыми щитами, — сомкнитесь вокруг меня. Нас будут брать на абордаж.

Командир отсалютовал, и десять телохранителей выстроились кругом, в центре которого оказался Сципион; черные скутумы образовали сплошную стену, защищая от атаки врага. Взглянув на главную палубу, Сципион увидел, что солдаты Четвертого легиона построились, готовясь вступить в бой. На лицах легионеров застыло выражение решимости — дисциплина и мужество питали их стойкость. Старший консул вновь повернулся к вражескому судну. Оно стремительно приближалось.

Шестифутовый таран «Мелкарта» с ужасающим грохотом проломил борт «Марса», проникнув глубоко внутрь корпуса и нанеся смертельный удар меньшему по размерам судну. Бронзовый таран расщепил гребную палубу, круша рабов, словно зерно под жерновом мельницы, и крики людей смешались с треском разваливающегося судна. Сила инерции карфагенской галеры была настолько велика, что римскую трирему бросило на водорез более крупного судна, и все, кто находился на палубе «Марса», попадали, будто под ударами молота Вулкана.

Карфагеняне, словно мрачные волны Гадеса, хлынули через носовые поручни «Мелкарта» на борт римской галеры; снова зазвучал боевой клич. Солдаты Четвертого легиона вскочили на ноги, но тут же были смяты превосходящими силами противника — шестьдесят легионеров не могли противостоять сотням пунийцев, высадившихся с карфагенского флагмана. Через несколько минут каждый отчаянно сражался за свою жизнь. Сквозь шум битвы прорезался одинокий голос римского центуриона, пытавшегося выстроить боевой порядок, и солдаты сомкнули строй, пытаясь организовать оборону, — годы тренировки позволили им получить передышку. Но эта передышка была недолгой.

Карфагеняне усилили натиск на главной палубе; превосходящая численность и свирепость склонили чашу весов на их сторону. Римляне старались выстроить защитную стену из щитов на тесном пространстве палубы, но их фланги то и дело оказывались открытыми. Попытка римского центуриона сплотить своих людей умерла на острие пунийского меча, и вскоре все солдаты Четвертого легиона пали под ударами врага.

Сципион отступил на несколько шагов, когда новая волна карфагенян обрушилась на небольшой отряд преторианцев. Во время первой атаки карфагеняне почти не обращали на них внимания, и лишь небольшие группы по два или три человека покидали главную палубу в поисках добычи. Число преторианцев уменьшилось до семи — жалкая кучка, которую мгновенно сомнут, как только сопротивление легионеров на главной палубе будет сломлено и карфагеняне бросятся на поиски нового противника. Сципион споткнулся о мертвое тело и увидел, что это Фульфидий, лежащий навзничь со стрелой в горле. Застывшее лицо капитана было искажено страхом, лишившим черты благородства, которое обычно накладывает смерть. Консул сплюнул, проклиная некомпетентность этого человека.