А море, как бы не желая вмешиваться в дела людей, зелёной волной спокойно гладило борта «Черноморска». В медленном дрейфе корабль покачивало килевой качкой, слегка поднимая и опуская то с кормы, то с носа. Конечно, всё это было неестественно. В безбрежном океане дрейфует недвижимый корабль, которому положено разрезать и раскатывать упругую волну, оставляя за собой шипящую пену.

К концу путешествия все пассажиры «Сатурна» знали, что у Наталии Ивановны был сын Иван, который со школьной скамьи ушёл на фронт и погиб где-то здесь в последний год войны.

Может быть, это он, Иван Смирнов, лежит тут, под мраморной плитой на кладбище в Белграде? Кто знает…

Все попутчики Наталии Ивановны старались ей помочь в её поисках кто чем мог. Кто-то, не поехав на экскурсию, отправлялся в местный военкомат, кто-то расспрашивал знакомых речников-дунайцев или работников музея. Помочь старались все. Но путей для поисков осталось очень мало — только мраморная плита в Белграде с четырьмя буквами «Иван», дневник Ивана и письмо, которое Наталия Ивановна всегда носила с собой: «Пропал без вести».

После Белграда «Сатурн» был в столице Венгрии Будапеште и в древнем словацком городе Братиславе, которые лежат на Дунае. Здесь тоже земля полита кровью русских воинов, освобождавших её от фашистов.

Теперь уже все моряки-туристы с «Сатурна» долго и внимательно прочитывали имена советских воинов, высеченные на памятниках-надгробиях.

Да, там были Иваны — много Иванов, отдавших свою жизнь за свободу и счастье братских стран. Но Ивана Смирнова среди них не нашли.

Когда «Сатурн» возвращался на родину и вновь пришвартовался в болгарском порту на Дунае, спутники Наталии Ивановны устроили прощальный вечер.

Гулко зазвенел гонг. Это был первый звонок, который предупреждал пассажиров «Сатурна», что через четверть часа надо собираться за столом.

В столовой за длинными столами уже звякали вилки, ножи и стаканы.

Как положено, произносились короткие речи, в которых было много добрых пожеланий друг другу. Некоторые речи казались слишком длинными, и, когда их произносили, в кают-компании становилось шумно.

Но вот, пробираясь между тесно поставленными столиками, пошёл к микрофону, позвякивая медалями, самый старый из моряков на «Сатурне», один из тех, кто возлагал венок к памятнику советским воинам. Начал он хорошим словом, принятым в обращении моряка к морякам:

— Братва! Мы побывали с вами во многих странах и видели много замечательных памятников нашим воинам, которые освободили народы от фашистских зверей. Красивые памятники, и как же за ними ухаживают… Вот что я скажу: пусть у наших детей никогда не будет необходимости ставить такие памятники!

Потом он подошёл к Наталии Ивановне и молча по-русски трижды поцеловал её.

В эти минуты в кают-компании было такое безмолвие, что слышалось, как дунайская волна лижет бока «Сатурна».

А потом точно кто-то спугнул большую стаю птиц: это все, кто был в кают-компании, встали.

Наталия Ивановна не плакала. Она видела перед собой много лиц — открытых, ясноглазых, сильных. В большинстве своём это были смелые люди, победившие не раз и не два бури и штормы. Такие люди не показывают спину ни опасности, ни врагу…

Наталия Ивановна чуть наклонила голову и сказала, обращаясь к своим попутчикам:

— Хвала вам!

Она уже знала, что «хвала» — по-югославски «спасибо», и у неё было чувство большой благодарности к этим людям — её попутчикам, которые от всей души хотели помочь ей в поисках хотя бы следов пропавшего сына. И вот сейчас, когда все, кто был на «Сатурне», собрались за столом, Наталия Ивановна тихо и незаметно вышла на палубу. Она знала, что на мостике, в машине и в радиорубке дежурство не прерывается. Направляясь в радиорубку, она думала об Игоре. Вот уже несколько дней от Якова Петровича не было никаких вестей. И чуяло материнское сердце: это потому, что с Игорем неблагополучно…

Наталия Ивановна не дошла до радиорубки. Радист бежал ей навстречу с голубым листком в руке:

— Товарищ Смирнова, а я к вам — вам телеграмма.

На море бывает, что сигнал SOS передают кораблю за тысячи километров с берега, а спасать-то надо судно, которое тут, в каких-нибудь ста — двухстах километрах от спасателя.

Так было с «Черноморском». Сообщение о нападении на наш мирный теплоход приняли в пароходстве, а в следующее мгновение рация «Черноморска» вышла из строя. Теперь пароходство с берега радировало нашим судам, которые были недалеко от «Черноморска», что теплоход этот терпит бедствие и надо идти ему на помощь.

И вот на двух советских теплоходах прозвучала команда:

— Штурман! Ложись на курс в точку бедствия «Черноморска».

С разных концов шли полным ходом наши корабли на выручку. С «Черноморска» было видно, как один за другим, идя в кормовой струе первого корабля с предельной скоростью, шли два наших теплохода. Две зеленовато-белые струи, которые разрезал и отбрасывал нос первого теплохода, образовали крутой изгиб. Корабли оставляли за собой длинный и широкий след белой пены.

Самым тягостным было неведение. Ведь связь с «Черноморском» прервалась, и на обоих кораблях-спасателях не знали, что ждёт их: пожар, взрыв, бомбёжки, мины, торпедные атаки? И увидят ли они, вообще говоря, «Черноморск», а может быть, его уже нет? Если это так, то успели ль там спустить шлюпки и можно ли будет спасти людей?