— Не знаю.

— А корабль по морю плывёт как?

— Какой корабль? — спросил Яков. — Парусник или пароход?

— Всё равно. Корабль плывёт, брат, известно как — ветром или машиной.

— А куда? — спросил Яша.

— Куда надо. Птицы тоже летят куда надо. Только впереди у птиц в этом треугольнике летит вожак. А у парохода…

— Рулевой, — сказал Яша.

Они помолчали. Яков начал соображать. Значит, Кушкин не признаёт никаких вожаков, никаких рулевых. Он не сказал это, а только подумал, но, подумав, спросил:

— Так?

— Так, — ответил Зиньков. — Кушкин никого не признаёт, ничего не признаёт и всё критикует.

— Значит, если бы он был с нами тут, он не признавал бы командира?

— А он и не пришёл к нам в армию.

— Ну, это ты брось! — Яша был добрый, к Кушкину у него было чувство благодарности, и он за него заступился. — У Александра Александровича пенсне. Упадёт с носа — он и не видит ничего. Какой из него красноармеец?

— Правильно, — подтвердил Зиньков, — в армию военных людей он не годится. Но есть ещё армия. В ней гражданские люди и военные — в ней могут быть все, кто хочет бороться за революцию, за правду, против буржуев и кровопийц. И в той армии все — и старые, и молодые, — все, кто за нас.

— Я этого не знал, — простодушно сказал Яша. На мгновение он представил себе множество людей, стоящих в одном строю, и среди них Зиньков, Гавриил Иванович, сам Яков и его мама.

— Понял? — спросил Зиньков.

— Не, не совсем. Значит, и Гавриил Иванович мог вступить в эту армию, хотя он был старенький, и моя мама тоже? А как бы они воевали без винтовок?

— Она воевала бы так, как могла, чтобы мы победили. Мама твоя работает?

— Работает.

— Вот она и работала бы для Революции. А Гавриил Иванович учил бы детей ненавидеть буржуев, быть революционерами. И так каждый, кто вступил бы в эти ряды.

— Теперь понимаю. — Яков утвердительно мотнул головой. — А как называется эта армия?

— Партия, — сказал Зиньков. — Партия большевиков.

Фронт продвигался медленно, и прошло несколько месяцев, пока Красная Армия подошла к городу.

На учебных стрельбах Яков стрелял всё лучше и лучше.

По ночам ему снился бой: как он влетает на Мельничную верхом, с саблей наголо и навстречу ему выходит мама. Яше хотелось её обнять, но маму заслонила тень Прокопыча. Она появилась где-то вверху, в облаках над соляными промыслами, и заволокла всё вокруг, превратившись как бы в сплошной чёрный занавес.

Проснувшись, Яша не мог разобраться в своих чувствах: то ли хотелось ему побывать в бою, чтобы прогнать беляков, освободить родной город, то ли скорее вернуться домой — увидеть маму и успокоить её. Ведь он понимал, что она волнуется, очень волнуется и, может быть, ночи не спит, плачет…

Но ему в бою тогда побывать не довелось. Так и вошёл Яков в свой город со вторым эшелоном, когда на всех домах уже висели красные флаги, а иностранные войска и беляки все в море ушли, и духу их не было.

С ними удрал и полицмейстер Дубровский со всей своей семьёй. Перед самым отплытием, когда Дубровские уже грузились на пароход, Олег забежал к Смирновым.

В своё время из белогвардейской контрразведки Якова отпустили, но Горилла обиду не забыл — жаждал мести.

Прибежал младший Дубровский на Мельничную не один — с прапорщиком, который помог ему отконвоировать Яшу в контрразведку.

Уже на окраине пулемёты строчили не умолкая, на пустынных улицах попадались последние беглецы, растерянные и испуганные. Они катили перед собой детские коляски с барахлом или тюки ковровые, а то просто тачки дворницкие: любой транспорт был тогда в цене.

Бежали они навстречу Олегу и прапорщику в порт, а те из порта на Мельничную.

— Не успеем, давай вернёмся! — молил прапорщик с усиками, хотя и был он лет на десять старше Гориллы.

Но куда ему! Олег только ручищами своими размахивал, и чувствовалось: попадись ему Яков, на этот раз не выпустил бы он его из рук живым.

Обида жгла за полученные синяки, и досадно было, ох как досадно оставлять любимый город, особняк, дачу у моря и плыть в какую-то Турцию!..

Та-та-та! — стучал пулемёт. Ух-ух! — бухала гаубица. А в промежутках, когда казалось, что особенно тихо, подумать только — слышалось пиликанье гармошки! И песня, а вернее, частушка. Это приводило Дубровского в бешенство. Попадись ему этот соловей-запевала, зарубил бы он его, задушил…

Скачала слов песни не было слышно, а потом все слова стали долетать ясно, чётко — пели уже где-то совсем близко и сразу в два голоса: