Шрифт:
Когда дракону наконец удалось усмирить свору и подняться, выглядел он не слишком презентабельно – весь перепачканный, взлохмаченный, в одежде, сплошь покрытой подпалинами (от избытка чувств псы не замечали сыпавшихся искр, которые не могли навредить сыну стихии, но вот его наряд не был столь устойчив к пламени).
– Приветствую тебя, правитель Шейтирр! – хмуро провозгласил владыка, пытаясь улыбнуться новоявленному советнику. Но губы отказывались складываться в улыбку, а на лбу пролегли глубокие морщины. Тяжко терять друзей, еще хуже, если вдруг оказывается, что никакой дружбы не было, что ты принял за нее обычный расчет…
И терзающая мысли вина – ведь он верил отговоркам Шейленна, закрывал глаза на нежелание того призывать свору, принимал за чистую монету срочные дела, каждый раз возникающие у того накануне праздников.
Что ж, пройдет время, боль утихнет, и быть может, новые товарищеские узы заменят старые, а на месте кровоточащей раны в душе появится шрам – уродливый, но уже не столь болезненный.
А пока… пока довольно будет и мира для драконов. Такова уж судьба правителей – в первую очередь заботиться о благе подданных.
Потеряв Шейленна, противники автономии лишились своей самой главной фигуры и теперь не могли сплести новую паутину.
А значит, миссия Шеранна была успешно завершена…
Глава 39
Первые недели после помолвки госпожа Чернова помнила смутно. Она садилась за стол, когда Лея звала обедать; улыбалась гостям, если таковые приходили; была тиха и любезна с женихом…
София не вспоминала, не терзалась сожалениями, даже не проклинала. Просто жила, как заводная игрушка, впав в какое-то странное оцепенение.
Одного она делать не могла: заставить себя коснуться рун. Когда домовая впервые намекнула ей, что вновь появились желающие поворожить, София лишь покачала головой. Лея осуждающе поджала губы, разгладила фартук в премилую розочку и отбыла, а молодая женщина разрыдалась.
Выплакавшись, она достала из секретера заветный мешочек, высыпала его содержимое на диван и долго молча смотрела на разбросанные по покрывалу руны.
Будто во сне протянула руку и, не задумываясь, вытянула несколько знаков. О чем тут задумываться? Все это время ее терзал лишь один-единственный вопрос.
Отила, хагалаз, перевернутые уруз и турисаз – они только бередили рану, напоминая о невосполнимой потере.
Отила – что-то изжило себя и должно уйти из ее жизни. Слабое утешение, что ему на смену непременно придет что-то новое.
Хагалаз – разрушение, полный разрыв.
Перевернутая уруз – потери, неудачи, разочарования.
И наконец турисаз в обратном положении – запертая дверь, о которую госпожа Чернова билась грудью в бессильных попытках отворить…
Неутешительный расклад.
Издеваются? Сочувствуют? Ворожея впервые не могла разобрать их тихого голоса. Она плакала, слезы капали на пальцы, и казалось, что это руны заливаются слезами…
– Зачем вы лгали о его любви? – горько сказала София, перебирая деревянные плашки.
Всего-навсего раскрашенные кусочки дерева!.. Нет, даже сейчас она не могла так считать, не могла относиться к ним без должного уважения. Они не виноваты, что она – плохая гадалка. Совершенно ясно, что София не сумела правильно трактовать выпавший расклад, поддалась чувствам, оступилась. Ведь те же кано и ингуз, которые она тогда поняла как указание на пылкие чувства, в действительности могли говорить и о плотской связи! Не вина рун, что она приняла это за любовь, обманулась, как многие до нее.
Он в ее жизни – целая книга, а она в его – всего лишь страница, которую так легко вырвать, скомкать, предать огню…
Госпожа Чернова просидела над рунами до обеда, уставившись невидящим взглядом на тот единственный расклад, и только силком домовые оторвали ее от мрачных раздумий.
Она почти не притронулась к еде, а потом всю ночь не спала, казня, изводя себя бессмысленными упреками. А наутро встала совсем иной: спокойной и рассудительной.
Мир казался ей неумелой конструкцией из разноцветных кубиков, нагроможденных друг на друга. Чуть-чуть любопытства, неловкие движения детских рук – и неустойчивая постройка рассыпалась. Теперь же было мучительно тяжело перебирать кусочки прошлого, пытаясь вновь собрать из них собственную жизнь.
Тогда, с Шеранном, она позабыла решительно обо всем, отринула ради любви все моральные каноны. И, поплатившись за безрассудство, пребывала в полнейшей растерянности. Свобода, которой учил ее дракон, ныне казалась уже не столь привлекательной, и постепенно, путем долгих размышлений и терзаний, она пришла к выводу о верности своих первоначальных убеждений. Теперь правила приличий уже не казались ей оковами. Перед беспощадным осознанием своего падения София сполна уразумела, что моральные установления были предназначены для защиты от гибельных чувственных безумств.