Шрифт:
К счастью для Софии, вскорости она познакомилась с ныне покойным господином Черновым и сделалась его невестой.
Ее супруг, приятный молодой джентльмен двадцати семи лет от роду, служил офицером на корвете «Громовержец». В ранней юности он поступил на корабль мичманом, после сдал экзамены на чин и за каких-то семь лет дослужился до второго лейтенанта [35] . После того он счел себя готовым обзавестись семьей. Имение его было невелико и доходов с него не хватило бы на достойную жизнь для жены и детей, но вкупе с офицерским жалованьем давало достаточно средств.
35
Дворянские отпрыски поступали на флот как добровольцы лет в пятнадцать и получали звание мичманов. Звание было не офицерское. Они участвовали в морских работах, но дополнительно их учили навигации и управлению кораблем (помощники капитана, а то и сам капитан; во всяком случае, за их подготовку отвечал капитан перед Адмиралтейством). Предполагалось, что к семнадцати годам они готовы к сдаче экзамена. После того как мичман сдавал экзамены, теоретически он мог занять должность лейтенанта, но это опять же зависело от наличия вакансий. Лейтенантов на корабле было несколько, и старшим среди них считался тот, кого раньше произвели в чин, и так далее, по нисходящей. Других различий среди лейтенантов не было. Таким образом, кто-нибудь мог быть первым лейтенантом на одном корабле, но при переводе на другой корабль оказывался там третьим, а то и снова начинал последним.
София находила такую партию весьма удачной: приданого у нее было немного, да и ослепительной красотой она не блистала. Молодая женщина почтительно относилась к мужу, испытывала к нему привязанность и истинное супружеское уважение, всегда с радостью встречала его во время редких отпусков. Господин Чернов с удовлетворением видел, как расцвел Чернов-парк с появлением хозяйки, и рад был проявлениям нежных чувств своей молодой супруги, поскольку искренне любил ее.
Софии удалось устроить свое счастье без жертв, на кои ее толкала старшая сестрица, а потому до сих пор молодая женщина вполне дружески общалась с родней, переписываясь два-три раза в год и отправляя непременные поздравления с праздниками.
К несчастью, теперь дело обстояло иначе. Госпоже Черновой следовало в ближайшее время отписать сестре, попросив приюта, и оставить в прошлом все свои увлечения. Исключение составляло лишь гадание – занятие, на взгляд Ирины, не слишком приличное, зато почетное.
Так что ингредиенты придется оставить домовым, благо, испокон веков именно они ведали травами и чаями. При мысли о предстоящей разлуке с преданными Стеном и Леей вдове становилось совсем безотрадно на душе.
Госпожа Чернова со слезами на глазах покинула комнату, в которой провела столько приятных минут и с которой было связано столько славных воспоминаний. Гадалке нередко доводилось укрываться здесь от чужих горестей, с которыми ей приходилось сталкиваться, от неуклонных правил приличия, от посторонних глаз и придирчивых оценок. Лишь тут да наедине с рунами она могла быть самой собою, со всей душой предаваясь любимому делу и наслаждаясь тихим счастьем.
Софии было горько и обидно. Невыносимо снова и снова терять то, что составляет суть твоей жизни, не обретая ничего взамен.
Что ж, зато Лея будет рада получить новые компоненты для своего драгоценного мыла, а быть может, станет наконец его продавать, что сулило со временем неплохой доход, даже учитывая немалые налоги…
Молодая женщина через силу улыбнулась, с нежностью думая о домовых, которые стали для нее родными, и направилась на кухню.
Глава 17
Домовые чинно расположились за столом посреди белоснежной кухни. Перед ними стояли полные чашки и нетронутые сласти, но понурые супруги, казалось, вовсе позабыли, что собирались чаевничать. Подперев щеку рукой, Лея мрачно взирала на сверкающую чистотой плиту, а Стен сидел, опустив глаза, и мял в руках шляпу.
Эта сцена составляла такой контраст с недавним бесшабашным весельем домоправительницы, что София замерла на пороге.
– Что случилось? – встревоженно воскликнула она.
– Ничего, – буркнула Лея, отводя глаза и пытаясь улыбнуться.
Госпожа Чернова вздохнула поглубже и принялась расспрашивать, пренебрегая нежеланием домовых отвечать на каверзные вопросы. Как выяснилось, Стен вернулся из города с пустыми руками, поскольку почтенный мясник категорически отказался снабжать провиантом подозрительную особу…
Услыхав это удручающее известие, София на несколько мгновений оцепенела от досады, но вскорости ее обуяла та разновидность гнева, какой присуща поразительная ясность мыслей и готовность храбро сражаться даже с превосходящим противником.
– Сегодня же после чая загляну к господину Баруларсу. Уверена, он меня выслушает! – заключила молодая женщина уверенно.
В ее голубых глазах плескалось опасное пламя, а кулаки были крепко сжаты. Недавнюю печаль и растерянность как рукой сняло. Злость – лучшее средство от меланхолии!
Домовая тут же засуетилась и принялась кудахтать, напоминая хозяйке, что уже пора собираться в Эйвинд.
Поскольку траур накладывал свои ограничения, Софии не пришлось переодеваться сообразно предстоящему визиту, достаточно было лишь сменить шляпку и пощипать щеки для пущего румянца.
Молодая женщина безропотно принимала помощь хлопочущей домовой, которая подсовывала то огуречный лосьон, то флакончик духов, то принималась поправлять чепчик… Как будто снаряжала хозяйку на свидание, а не на чаепитие с подругой!
Впрочем, терпения Софии достало ненадолго. Отослав Лею, она сама принялась прихорашиваться, поймав себя на крамольной мысли, что нынче ей отчего-то вновь хотелось быть нарядной и казистой.
Должно быть, последний раз она задумывалась о своей наружности еще при господине Чернове. Но жизнь продолжается и после смерти близких, пусть даже под гнетом горя кажется иначе.