Мама к тому времени была уже в больнице. Она прожила еще две недели, почти не приходя в себя.

На похоронах они стояли рядом, принимая соболезнования — высокий мрачноватый красавец и худенькая девушка в трауре.

Они жили в одном доме, но мало общались — Виктор был занят делами фирмы, а Рене предпочитала сидеть у себя в комнатах, в своем маленьком мирке, где жили ее собаки, стояли знакомые с детства вещи, где все было мирно и уютно. Встречались они лишь за ужином, кроме тех случаев, когда, примерно раз в месяц, он уезжал на уик-энд к своей матери, живущей где-то на севере Италии.

Рене могла бы привязаться к нему, даже полюбить — если бы он был добр к ней, проявлял хоть малую толику интереса, сочувствия и понимания. Но она видела, что не интересует его ни как человек, ни как женщина. Временами ей казалось, что она даже раздражает его, но на людях Виктор был неизменно вежлив и предупредителен.

Естественно, она выполняла функции хозяйки дома: сопровождала его на балы и различные мероприятия, устраивала приемы — но к делам фирмы ее больше не допускали. Когда она осмелилась спросить о подробностях реорганизации «Солариума», Виктор впервые ударил ее.

Потом он долго просил прощения, обещал, что больше не будет — а у нее в душе было лишь чувство недоумения и безмерной обиды — даже не на него, а вообще: как же так, она ведь все сделала правильно, она четко выполняет условия соглашения!

С тех пор раздражение, которое она в нем чувствовала, иногда прорывалось — в ответ на какое-то случайное слово, вопрос, поступок. Потом он извинялся, но больше не обещал, что не сделает этого снова.

При людях Виктор не позволял себе ни одного грубого слова или жеста — лишь несколько человек из прислуги догадывались, что «бедненькая мадемуазель Рене» не так уж неуклюжа, и синяк на ее руке или лице вызван не ее собственной неловкостью...

Единственное, что давало ей силы жить — это сознание того, что она поступила правильно, так, как должна была поступить. А теперь этот долговязый француз своими дурацкими вопросами и замечаниями заставлял ее думать о том, о чем думать не следовало, чтобы не лишиться последней опоры.

Почему она слушала его и отвечала, вместо того чтобы просто оборвать разговор, и рассказывала то, чего не рассказывала никому и никогда? Что в этом человеке было такого, что заставляло ее делать все это? Широкий рот, который охотно и часто расплывался в улыбке — так, что невольно хотелось улыбнуться в ответ? Сочувствие в голосе? Смешно: он — нищий, вор — сочувствовал ей!

А может, это просто был первый и единственный человек, который прилепил ей на разбитое колено листик подорожника?

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ты с ума сошла! Ты что, не понимаешь, кто он такой?

— Он человек, который может руководить «Солариумом», — снова объяснила она. — Это главное.

— Это главное? — переспросил Тед, сам не понимая, почему эти слова вызвали у него такой приступ ярости. — Это — главное? А ты, ты сама — ты что, побоку?

— Я... — начала Рене — и запнулась, закрыв глаза. Что она хотела ответить? Что не все выходят замуж по любви, особенно среди людей ее круга? Что бывают разные обстоятельства, и не ему судить ее? Но вместо всего этого она только сказала беспомощно, почти по-детски: — Я должна. Я обещала.

Чего ему от нее надо? Скорей бы он уже ушел!

Она спасла его, как спасла бы собачонку, попавшую под машину — просто из нежелания видеть, что кому-то больно. А теперь он делал больно ей — и все никак не мог угомониться...

— Так нужно... Сколько тебе лет?!

— Двадцать.

— Ты выглядишь младше. Там, в парке, я вообще подумал вначале, что тебе лет шестнадцать.

Рене молча пожала плечами и вздохнула, сжав зубы — мало ему всего остального, так он еще и насчет ее внешности начал прохаживаться!

— Да представь ты себе на секунду — год за годом, всю жизнь — вот так?! И знать, что уже никогда не будет лучше, и ждать, что в конце концов он тебя искалечит... или сведет с ума. Рене! Это же твоя жизнь — единственная, которая у тебя есть и будет...

Она почувствовала, что сейчас не выдержит и заревет — глупо, невоспитанно и некрасиво. Вскочила — так внезапно, что он, наконец, замолчал, и выкрикнула, забыв, что надо говорить тихо:

— Хватит! — вспомнила и продолжила тише — быстро, лихорадочно, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе и близкие слезы: — Лучше бы я не полезла спасать тебя. И вообще — лучше бы здесь был Виктор. Он, по крайней мере, ударит, извинится и уйдет — а ты тут... — договорить сил не было — слезы залили глаза. Выскочив из комнаты, она пронеслась через спальню, забилась в ванну и расплакалась уже по-настоящему.