Дотемна мы прятались под живой изгородью, а затем забрались в сарай. Я дрожала от холода в своем промокшем до нитки платье. Ощупью я подошла к стойлу, где лежало свежее сено, разделась и зарылась в него, как крот, но все не могла согреться. Тогда я снова вылезла, набросила на себя мокрую одежду и так, в самом жалком виде, стояла в темноте, стуча зубами. Пятница точно сквозь землю провалился. Я не слышала даже его дыхания. Ему, выросшему в тропическом лесу, наверняка было еще холоднее, чем мне, однако он ходил босиком в разгар зимы и не проронил ни слова жалобы. «Пятница», - прошептала я. Ответа не было.

В отчаянии, не зная, что делать, я вытянула перед собой руки и, откинув голову назад, закружилась в танце, подобно тому как это делал Пятница. Так я высушу одежду; внушала я себе - я высушу ее, создав движение воздуха. И попробую согреться. Иначе я просто умру от холода. Я почувствовала, как расслабились мои челюсти и тепло, или иллюзия тепла, стало проникать в мое иззябшее тело. Я танцевала до тех пор, пока даже солома не стала согреваться под моими ногами. Улыбнувшись, я подумала: вот почему Пятница начал танцевать, очутившись в Англии; если бы мы остались в доме мистера Фо, я этого никогда бы не узнала. И я не сделала бы этого открытия, не промокни я до нитки и не попади в темноту пустого сарая. Из чего можно заключить, что нашу жизнь направляет все же некий замысел и, проявив терпение, мы в состоянии его постичь; точно так же, наблюдая за работой ковровщика, мы сначала видим лишь переплетение нитей, но наступает момент, когда, если мы достаточно терпеливы, перед нашим взором возникают цветы, скачущие единороги или крепостные башни.

Кружась с закрытыми глазами, улыбаясь и предаваясь этим мыслям, я впала в некое подобие транса; придя в себя, я обнаружила, что стою неподвижно, тяжело дыша, а где-то в закоулке моего сознания таится ощущение того, что я была очень далеко и необыкновенные виды открывались моему взору. Где я?
– спрашивала я себя и, приседая, ощупывала пол; и когда ко мне вернулось понимание, что я в Беркшире, внезапная острая боль пронзила мое сердце; потому что увиденное мною в трансе - я не в состоянии была вернуть это видение с достаточной отчетливостью и лишь ощущала тепло обрывков воспоминаний, если вы можете это понять, - было знаком (но чьим?), сообщившим мне, что для меня открыта иная жизнь, нежели та, в которой я плетусь с Пятницей по сельской Англии и от которой я смертельно устала. И в то же самое мгновение я поняла, почему Пятница целые дни танцевал в вашем доме: чтобы унестись телом или душой из Ньюингтона и Англии, да и от меня тоже. Стоит ли удивляться тому, что жизнь со мною бок о бок была столь же отвратительна Пятнице, как и мне с ним? Но коль скоро мы вынуждены делить общество друг друга, подумала я, то ничего плохого нет в том, что мы кружимся и танцуем, медленно отдаляясь от бренного существования. «Твоя очередь танцевать, Пятница», - позвала я в темноту, забралась в свои ясли

и провалилась в сон.

Проснулась я с первыми лучами, согревшаяся, спокойная и отдохнувшая. Увидела, что Пятница спит на плотной подстилке за дверью, растолкала его, поразилась его вялости, я всегда думала, что дикари спят, оставляя один глаз открытым. Вероятно, он потерял все свои дикарские привычки на острове, где у него и Крузо не было врагов.

* * *

Мне не хотелось бы изображать наше путешествие в Бристоль наполненным большим числом приключений, чем это было на самом деле. Но должна рассказать о мертвом младенце.

В нескольких милях за Мальборо, когда мы довольно долго брели по пустынной дороге, мои глаза заметили валяющийся в канаве сверток. Я сделала знак Пятнице принести его, надеясь неизвестно на что, предполагая, вероятно, что это сверток с одеждой, выпавший из дилижанса, а может быть, мною просто владело любопытство. Но когда я начала развертывать тряпку, я увидела, что она испачкана кровью, и испугалась. Но там, где кровь, там и магнит, влекущий нас к себе. Я развернула сверток и увидела мертворожденного или придушенного младенца, покрытого кровью, крошечную, отлично сложенную девочку с ручками, прижатыми к ушам, безмятежным личиком, прожившую в этом мире всего час или два. Чей это был ребенок? Вокруг простирались пустые поля. В полумиле прилепились друг к другу несколько домиков, но можем ли мы рассчитывать на радушный прием, если вернем к их порогу то, от чего они решили избавиться? А вдруг они решат, что это мой ребенок, схватят меня, потащат в суд? И я снова запеленала младенца в окровавленную тряпку, положила сверток на дно канавы и поторопилась увести Пятницу подальше от этого места. Но как я ни пыталась, я не могла отвлечь свои мысли от заснувшего вечным сном существа, его зажмуренных глаз, которым не суждено увидеть небо, сжатых в кулачок пальцев, которым не суждено распрямиться. Не я ли этот младенец в другом перерождении? Эту ночь мы с Пятницей провели в роще (я была так голодна, что попробовала съесть несколько желудей). Я спала, наверное, не больше минуты и, внезапно проснувшись, подумала, что мне надо вернуться туда, где лежит ребенок, пока до него не добрались вороны и крысы, и, еще не придя в себя, даже вскочила на ноги. Но по здравом размышлении я снова легла, накрылась с головой плащом, и слезы потекли по моему лицу. Мысли мои обратились к Пятнице, я не могла их от себя отогнать, что, должно быть, объяснялось голодом. Если бы меня не было рядом, он от голода сожрал бы младенца? Я говорила себе, что поступаю дурно, думая о нем как о людоеде или даже пожирателе мертвечины.

Но Крузо заронил это семя в мое сознание, и я не могла теперь смотреть на губы Пятницы, не думая о мясе, которое когда-то он поглощал.

Вполне понимаю, что в таких мыслях кроются ростки безумия. Нас не передергивает от отвращения при прикосновении руки соседа, оттого что его рука, в данный момент чистая, была когда-то грязна. Мы все должны лелеять в себе некое неведение, некуюслепоту, иначе окружающее общество покажется нам невыносимым. Если Пятница зарекся от человечины в те долгие пятнадцать лет жизни на острове, почему бы мне не поверить, что он зарекся навсегда? И если в глубине души он остался людоедом, то разве теплая живая женщина не более для него привлекательна, чем застывший труп ребенка? Кровь стучала у меня в висках, скрип ветки, закрывающее луну облачко рождали опасение: вот-вот Пятница бросится на меня, хотя другая клеточка моего существа отлично знала, что он останется таким же бесстрастным, каким был всегда; и все же мысль, над которой я не имела власти, настойчиво твердила мне о его кровожадности. Так я и пролежала, не сомкнув глаз, пока не стало светать и пока я не увидела Пятницу, мирно спящего неподалеку от меня, и его задубелые, бесчувственные к холоду ноги, едва прикрытые одеждой.

* * *

Хотя мы идем молча, в голове у меня жужжат слова, с которыми я обращаюсь к вам. В самые тяжкие дни в Ньюингтоне мне казалось, что вы умерли, скончались от голода в своем укрытии и что вас похоронили как нищего или что вас выследили и упрятали во Флит, где вам суждено погибнуть в нищете и одиночестве. Но теперь мною владеет твердое убеждение, объяснить которое я не берусь. Вы живы и здоровы, и сейчас, когда мы бредем по дороге в Бристоль, я обращаюсь к вам так, будто вы рядом, привычный призрак, мой вечный спутник. И Крузо тоже. Иногда Крузо возвращается ко мне, угрюмый, каким он был почти всегда (и чего я не выносила).

* * *

По прибытии в Мальборо я нашла лавку книготорговца и за полгинеи продала ему «Путешествия по Абиссинии» Пейкенхэма форматом в четверть листа, из вашей библиотеки. Я была и рада тому, что избавилась от такой тяжести, и одновременно огорчена, потому что не успела прочитать эту книгу и узнать побольше об Африке, ведь это помогло бы мне вернуть Пятницу на его родину. Я знаю, что Пятница не из Абиссинии родом. Но по дороге в Абиссинию путешественнику пришлось побывать во многих королевствах; быть может, одно из них - Пятницы?