– Сколько времени понадобится красным, чтобы дойти до укрепрайонов? осведомился Алексей.

– До Новгородского, Вологодского и Псковского УРов - недели три-четыре, - мгновенно доложил Мак лай.
– А если сдадим Вологду, после этого они выйдут на оборонительную линию Лодейное Поле - Пикалево. Понятно, что при таком соотношении сил думать о наступательных операциях пока не приходится. Я дал приказ в войска: боеприпасов не жалеть, солдат беречь.

На президентском столе тоненько запел телефон. Оладьин подошел к нему, снял трубку и произнес:

– Слушаю... Соединяйте... Здравствуйте, Сергей Станиславович.

Алексей догадался, что адмирал разговаривает с президентом Крыма Скрябиным. Выслушав какую-то длинную речь, Оладьин произнес:

– Благодарю вас, господин президент, - и повесил трубку.

Подойдя к столу, он тяжело оперся на него и произнес:

– Скрябин объявил о том, что сдержит данные ранее обязательства полностью. Как раз сейчас корабли российского Черноморского флота обстреливают военно-морские базы Одессы и Новороссийска, а авиация наносит удары по железнодорожным узлам на южных территориях СССР.

– Отлично, - воскликнул Маклай.

– А ведь это полномасштабная война, - покачал головой Шульц.

– Не мы ее начали, - обрубил Оладьин.

* * *

Подпрыгивая на ухабах и обгоняя идущие непрерывным потоком войска, "эмка" выехала к пограничному переходу.

– Стой, - скомандовал Павел. Водитель послушно остановил машину,

– Павел Васильевич, мы опаздываем, - недовольно заерзал на сиденье старший комиссар НКВД Потапов.

– Ничего, успеем, - буркнул Павел и, открыв дверцу, выскочил в хрустящий на морозе снег.

Перед ним, рядом с поднятым шлагбаумом, стояла пограничная будка, в которой изо всех сил боролся с холодом красноармеец с мосинской винтовкой, в шинели, армейских штанах, буденовке и валенках. По дороге, ведущей через пограничный переход, нескончаемым потоком текли пехота, грузовики с боеприпасами, артиллерия на конной и автомобильной тяге. Все они неудержимо стремились в Северороссию, туда, где за горизонтом грохотала канонада. С той стороны в СССР под конвоем солдат НКВД шла колонна пленных североросских солдат, арестованных чиновников, зажиточных крестьян, священников, интеллигентов.

"Вот я и вернулся, - удовлетворенно подумал Павел.
– Семнадцать с половиной лет назад эта страна выкинула меня со своей территории. Здесь, на этом переходе. И вот теперь я вернулся, чтобы принести ей мир и свободу".

Он неспешно направился по дороге в сторону канонады. Автомобиль медленно двинулся за ним. Пройдя мимо шлагбаума, Павел ускорил шаг. Через несколько минут он достиг пограничного столба с надписью "СССР". Североросский пограничный столб лежал на земле. На нем четко виднелись следы танковых или тракторных гусениц. В небе в сторону фронта пролетела эскадрилья краснозвездных бомбардировщиков, в сопровождении истребителей. Павел довольно улыбнулся. "Всё путем, - подумал он.
– Старое отступает, новое приходит. Неизбежный исторический процесс. Вот только чему я больше рад: тому, что иду восстанавливать советскую власть в Северороссии, или тому, что через месяц-два мы поставим точку в нашем споре с Лёшкой? Хотя, какая там точка? Сбежит за границу, будет вести подрывную работу. Создаст какую-нибудь радиостанцию "Свободная Северороссия". И ведь добьется своего, не он, так его последователи, если только мы прекратим борьбу. Нет, некоторые люди просто не могут войти в новый мир. Их придется уничтожать, ради счастья всего человечества. Только так может закончиться наша борьба. Жаль, хороший был парень, но так и не понял... Да и озверел в шкуре белого офицера. И все же я бы не стал убивать его и сейчас, если бы он попал к нам в руки. Не стал бы, конечно, и отпускать, как в семнадцатом. Сглупил я тогда. Пожалел эту гидру, и вот теперь, в тридцать девятом, Крым обстреливает наши порты на Черном море, бомбит города и грозит десантом. А должны бы эти офицерики еще девятнадцать лет назад в землю лечь или по парижским кафешантанам растечься, ностальгировать и песенки про конфетки-бараночки петь. Крыма, расстрела наших под Перекопом, того уничтоженного десанта я тебе, Алексей, никогда не прощу. И Ингу не прощу. Но в расход пускать не буду. В лагерь тебя, за колючку, в Сибирь. Но так, чтобы ты знал, что происходит во внешнем мире, в нашем мире, а не твоем. Как мы наступаем, как рушатся буржуазные режимы. Чтобы ты выл и лез на стену от безысходности. Это будет для тебя большим наказанием, чем пуля в лоб. Ведь ты, как и я, сражаешься за идею. Для тебя погибнуть за идею не страшно, страшно увидеть ее крушение. И я хочу, чтобы ты услышал, как твои дети будут выступать на митингах в поддержку мирового коммунизма, как отрекутся от тебя. Это будет моя настоящая победа и твой подлинный разгром".

Твердыми шагами он прошел мимо поднятого североросского пограничного шлагбаума, еще раз окинул взглядом горизонт, откуда неслись звуки боя, повернулся, сел в "эмку" и буркнул:

– Поехали.

– Старые воспоминания?
– сочувственно улыбнулся Потапов.

– Да, здесь меня обменивали, - пояснил Павел.

– Теперь мы вернулись навсегда, - удовлетворенно произнес Потапов.

* * *

Меньше чем через час они въехали в село Антоново. Около самой богатой избы стояла охрана из красноармейцев, а с трех полуторок неподалеку выгружались солдаты в польских шинелях с погонами и конфедератках с кокардами, сочетавшими североросского льва с серпом и молотом. На крыльцо в овчинном тулупе, накинутом поверх офицерской формы без знаков различия, в ушанке и валенках вышел Йохан Круг. Увидев Павла, выходившего из "эмки", направился к нему.

– Приветствую, - пожал он руку гостю и кивнул в сторону выгружавшихся солдат.
– Это и есть Североросская народная армия?

– Да, - кивнул Павел.
– Пока только рота. Но товарищ Жданов обещал довести ее до батальона, собрав всех коммунистов, имеющих отношение к Северороссии.

– А почему в польских шинелях?
– удивился Круг.

– Товарищ Сталин категорически запретил одевать их в советскую форму, пояснил Павел.
– Экипировали с трофейных польских складов*. Новую шить было некогда.

* Если читатель полагает, что в данном вопросе автор проявил бурную фантазию, то ошибается. Именно так экипировалась Финская народно-освободительная армия в 1939 году.

– Хорошо, - кивнул Круг.
– Идем в дом. Я только что вернулся от Ворошилова.

В просторной крестьянской избе была жарко натоплена печь. Вся крестьянская утварь была вынесена, уступив место конторским столам, заваленным картами, приказами, сводками и другими бумагами. На стене висел полевой телефон. За ширмой в углу размещалась железная кровать, на которой, очевидно, ночевал Круг.