– А что делают Мигель и Хесус? Свиней в хлев загнали? Ворота у корралей починили? Сколько коров дают молоко?

– Только две с большими телятами. Остальных нинья Грисельда распорядилась выпустить: уже появились москиты и насмерть заедают телят.

– А где же эти лодыри?

– У Мигеля жар. Не знаю, чем и лечить его: я сорвала пять верхних листьев боррахи 1, [1 Борраха - огуречная трава.] - если снизу срывать, от них тошнит. Сварила настой, а Мигель не пьет. Он собирается уехать на каучуковые разработки. Все играет в карты с Хесусом, а этот тоже только и думает, как бы уйти!

– Так пусть убираются сию же минуту в лодке Субьеты и больше не возвращаются. Я не потерплю у себя на ранчо ни сплетников, ни соглядатаев. Пойди в каней 2 [2 Каней - большая хижина без стен, с крышей из пальмовых листьев.] и скажи, что я их рассчитал и что ни они мне ничего не должны, ни я им.

Когда Себастьяна вышла, дон Рафаэль осведомился о положении дел в поместье Субьеты:

– Правда, что у него дела совсем плохи?

– Да, Баррера все перевернул вверх дном,- ни тени того, что было прежде. Жить там стало немыслимо. Лучше б уж сразу сожгли усадьбу.

Потом Фидель рассказал, что все работы в Ато Гранде прекратились: вакеро, собираясь группами в назначенном месте в степи, покупают тайком спирт у агентов Барреры и пьянствуют. Напившись, одни сами лезут на рога быкам, и те убивают их, другие, пытаясь повалить быка, запутываются в аркане и получают смертельные раны, остальные продолжают бражничать с Кларитой или загоняют верховых лошадей, устраивая скачки и делая ставки на наездников. И нет никого, кто бы навел порядок и вернул все в прежний вид. В расчете на близкий отъезд на каучуковые разработки, никто не желает ничего делать и уже считает себя богачом. Вместо объезженных лошадей остались одни неуки, вместо вакеро-гуляки, а хозяин поместья, старик Субьета, пьяница и подагрик, знать ничего не хочет и валяется в гамаке. Баррера обыгрывает его в кости, Кларита спаивает его, а пеоны вербовщика режут по пяти голов скота в день, бракуя тех, которые при свежевании оказываются слишком тощими.

И в довершение всего индейцы с берегов Гуанапало, истребляющие сотни голов скота своими стрелами, захватили ранчо Атико, увели женщин и перебили мужчин. Хорошо еще, что степной пожар преградила река, но зарево на другом берегу полыхало еще много ночей.

– А что вы думаете делать со своим ранчо?
– спросил я Фиделя.

– Оборонять его! Десять порядочных всадников с ружьями, и в живых не останется ни одного индейца.

В этот момент вернулась Себастьяна.

– Они уезжают.

– Как бы они не прихватили мою гитару, мама!

– А передать ничего не надо?

– Пусть передадут старому Субьете, чтобы не ждал меня; я буду пасти его скот, если он даст мне хороших вакеро.

Мы вышли во двор следом за мулаткой. Ночь была темная; начало накрапывать. Франко провел нас в залу и растянулся на гамаке. Отчалившие от берега Мигель и Хесус запели дуэтом:

Сердце, неуком не будь;

Научись быть кротким с милой,

Если любит - полюби,

А не любит - не насилуй.

Удары весел по воде и шум внезапно усилившегося дождя заглушили звуки песни.

Спалось мне плохо. Заснуть я смог лишь после первых петухов. Мне снилось, что Алисия идет одна унылой степью, направляясь в зловещее место, где ее ждет какой-то человек, возможно Баррера. Прячась в траве, я крадусь за ней с двустволкой наперевес, но каждый раз, когда я навожу ружье на обольстителя, оно превращается в моих руках в застывшую, холодную змею. Дон Рафо машет шляпой из-за ограды корраля и кричит: "Вернись! Все равно дела не поправишь!"

Видел я затем, как Грисельда, одетая в золото, сидит в неведомой стране на вершине скалы, у подножья которой вытекает белый ручеек каучукового сока. Толпы людей, припав к земле, пьют этот сок. Франко, стоя на помосте из скрещенных ружей, обращается к жаждущим со словами: "Несчастные, за этой сельвой начинается потустороннее!" У каждого дерева умирает человек, и я подбираю черепа, чтобы увезти их на барке по безмолвной темной реке.

И опять я видел Алисию, растрепанную и обнаженную, убегающую от меня сквозь заросли темного леса, освещенного гигантскими светляками. Я нес в руках топорик, у пояса был привешен металлический сосуд. Я остановился перед араукарией с темными цветами, похожей на каучуковое дерево, и надрубил ее кору, чтобы собрать сок. "Зачем ты губишь меня?
– зашептало растение слабеющим голосом.- Я твоя Алисия, меня превратили в лиану".

Дрожа, весь в поту, я проснулся около девяти часов утра. Небо после дождя сверкало синевой, как вымытое. Легкий ветерок смягчал зной.

– Идите завтракать,- пробормотала мулатка.- Дон Рафо с мужчинами уехал, а женщины купаются.

Пока я завтракал, она села на пол и принялась поправлять зубами цепочку от ладанки, висевшей у нее на шее.

– Я ношу эту ладанку, потому что она чудотворная. Не знаю, возьмет меня Антонио или нет. Но если он бросит меня одну, я положу ему в кофе сердце тукана. Он может уйти далеко, в другие земли, но, где бы он ни услышал эту птицу, он загрустит и захочет вернуться, потому что мое заклятие заставит его тосковать по родине, по ранчо и по близким людям, и если он не вернется, то умрет с горя. А может, отдам эту ладанку сыну, она пригодится ему в дороге.