— Спасибо, но я одна не могу этого решить. К тому же у нас на помолвке будут только самые близкие друзья, человек пять-шесть… В общем, как скажет Эрнст. Я так много лет все решала сама!

— А как я узнаю?

— Зайди завтра утром. Я поговорю с ним.

Уже в дверях он спросил:

— У тебя больше нет ко мне ненависти?

— Нет. Ты просто старый и несчастный человек. А по наследству ты передал несчастье и мне.

…Егоров нагнал Тюплера, когда тот уже достиг Приморского бульвара.

— Передай Федору Михайловичу, — сказал старик, — что точный день помолвки будет известен завтра утром. Скорее всего, Зинаида уговорит Фолькенеца поехать ко мне на дачу… Только надо решить, как привести ее в порядок.

— Ну, что я тебе говорил!

— Конечно, вы оказались правы, Федор Михайлович.

— То-то!.. Наконец-то призналась! Запомни, твоя игра кончена!

— Значит, вы к нему не пойдете?

— Почему же? Пойду! Дело, конечно, они затеяли хитрое, и, если не пойти, можно спугнуть… Представляешь, что сейчас в гестапо творится? Сидят — инструктируют! Примеряют этим мерзавцам обмундирование, снятое с убитых пленных.

— Но как же они поступят?

— А очень просто! Сколько, сказал Дьяченко, пригнали? Сто? Так вот, пятерых среди этой сотни вполне можно упрятать.

— Зачем это нужно?

— Как — зачем?! Они давно охотятся за руководством подполья. А банда из пяти головорезов может натворить в катакомбах много бед! Так вот, я принял решение… Где сейчас Коротков?

— На Картамышевской. Угловой дом с продовольственным магазином, во дворе, второй этаж…

…Федор Михайлович ткнул пальцем в весы и долго смотрел, как, постепенно замирая, раскачивались жестяные чашки.

— Ты знаешь, какая у нас новость? — обратился он к Тоне. — Тюллер уговорил Зинаиду устроить помолвку на даче в Люстдорфе.

— Не может быть! — воскликнула Тоня. — Неужели они помирились?

— Вот именно! Собственно говоря, там ведь и не было серьезных причин к разрыву. Была скорее какая-то семейная драма, о сути которой Зинаида даже не догадывалась. А сейчас она убедилась, что старик не так-то уж виноват. Вернее, вовсе даже не виноват перед ее матерью.

— В общем, завтра нам будет известен день помолвки. А пока… — он взглянул на часы, — пока торговля окончена. Лавочка закрывается…

— Вы сейчас к Короткову?

— Да. Закрою лавку и отправлюсь.

— Но как же вы ему все объясните? Откуда вы о нем узнали?..

— Ну, уж что-нибудь соображу. Скажу, например, что подпольный обком направил, а ведь это понятие растяжимое. Всех никто не знает, можно назвать любую вымышленную фамилию.

Тоня попрощалась и вышла на улицу, а Федор Михайлович остался. Ему надо было хоть немного побыть одному. Он волновался, понимая, что идет на серьезный риск.

Но иного выхода не было.

Как все-таки приятно неторопливо брести по весенней улице, разглядывать прохожих, останавливаться около афишных тумб! Она заслужила несколько часов покоя. Зайти, что ли, в кино? Тоне давно хотелось посмотреть последний боевик — «Розы в Тирасполе», но все как-то времени не хватало.

Итак, значит, скоро помолвка Зины. Как странно! Думала ли когда-нибудь сама Зина, что так сложится ее судьба? Жена фашиста!..

А что с Леоном?.. Он весь сосредоточен на мысли любыми средствами выкрутиться и дотянуть до конца войны. Любыми средствами — вот в чем таится опасность! Уже сейчас ясно, что он оказал Фолькенецу какую-то серьезную услугу. Но какую? И что они делали вдвоем там, на Хаджибеевском лимане?..

Егоров?! Бродит, дурень, сейчас где-то в одиночестве. О чем, интересно, думает? Пошататься бы сейчас вместе с ним по Приморскому бульвару. Вот бы взбесился Леон, если бы увидел их вместе!

Да, не тот он теперь, Леон, совсем не тот, каким она увидела его впервые! Что-то в нем словно надломилось. Тайное оружие?.. Существует ли оно или это последняя надежда, как молитва о спасении?

О чем бы ни пыталась думать Тоня, мысли ее невольно обращались к одному: что ожидает ее завтра? Так много нитей натянуто до отказа, но ни одна не должна оборваться раньше времени, потому что тогда — полный крах!..

Почему так нервозен был Штуммер при их последней встрече? Почему глядел куда-то в угол, когда она рассказывала ему о Люстдорфе? Лишь когда она упомянула о своем предложении помочь Короткову, скользнул по ее лицу отсутствующим взглядом. Казалось, все это его уже вовсе не интересует. «Если бы вы знали, сколько у меня забот, фрейлейн Тоня! — удрученно сказал он, не особенно внимательно выслушав ее. — Мне надоела эта игра. Ее пора кончать». И быстро отпустил ее, заверив, что подумает над ее сообщением, а если потребуется, вызовет вновь. Он не произнес, в общем-то, ни одного существенного или опрометчивого слова, но, прощаясь с ним, Тоня ощутила чувство острой тревоги…