Только прошли они все для него,

В сонном уме не подняв ничего.

Только теперь это иначе было:

Сердце сказалось и тут же изныло!

Ну и стоял уж он долго, молчал…

В небе пожар все пространней пылал!

В этом пожаре, как степи краснея,

Двигались черные думы Андрея;

Память себя проявлять начинала,

Мало, а все же кой-что рисовала;

Жизнь так бесцветна была и бледна —

Вдруг расцветилась, вспылала она,

Ну и опять побледнела, теряется…

Что ни толкуй, а старуха кончается!

Страждет уж очень! Не надо ль что ей?

Охает что-то не в меру сильней!

Баба не охала и не стонала,

Громче, чем прежде, молитву читала.

У образочка лампадка горела,

Горенка темная еле светлела;

Только все белое, бывшее в ней,

Сразу заметил, вошедши, Андрей,-

Прочее все стало ясно не сразy

К блеску сиянья привыкшему глазу.

«Кстати, родимый, пришел ты, пора!

Бог не позволит дожить до утра…

Боли не слышу, совсем полегчало,

Груди и ног будто вовсе не стало;

Вижу, покаяться срок подошел.

Коли б священник!.. Да бог не привел!

Ты вот, Андреюшко, грех мой возьмешь,

Будешь говеть — от меня и снесешь!»

Трудно старухе покаяться было;

Снять образок со стены попросила,

Свечку к нему восковую зажгла…

«Я, видишь, барину дочкой былa!

Барская дворня не раз говорила,

Мать-то от барина многих родила;

Все перемерли, лишь я оставалась;

С барской семьею играть призывалась.

Много нас было, мальчишек, девчат!

Вот, как теперь, всех их вижу подряд…

Лет мне пятнадцать без малого было —

Горе большое господ посетило.

Продали все, а людей распустили,

Барских детей по родным разместили.

Я на подводах в Москву послана

И к белошвейке учиться сдана.

Грамотной, ловкой я девушкой стала!

Много чего я в ту пору видала!

Бога совсем, почитай, позабыла,

В церковь по целым годам не ходила!

Дочку, не в браке живя, прижила…

Доченька скоро затем умерла!

Ох! Коли б кончить тогда довелось?!»

Остановиться Прасковье пришлось…

Если бы подле сидевший Андрей

С большим вниманьем следить мог за ней,

Он бы увидел, не видеть не мог,

Как покатились с морщинистых щек

Слезы без удержу, — слезы, не лгавшие,

Чуждые возгласов, кротко молчавшие,

Чуждые всяких порывов, рыданий,

Слезы великих и крайних страданий…

Долго Прасковья, все плача, молчала;

С силой собравшись, она продолжала:

«Хоть далеко от родного села,

Все же забыть я его не могла.

Если с Хопра только встретишь кого,

Спросишь, расспросишь, бывало, всего…

Так и тянуло туда погостить!

И собралась я Хопер посетить.

Там, на Хопре, город есть Балашов;

Он из уездных у нас городов.

Верст девяносто всего от села.

Девкой красивой тогда я была…

С почтой поехала. Как увидала

Город-то свой, я в телеге привстала,

В оба гляжу! А душа-то щемит!..

Ой, упадешь, мне ямщик говорит.

Девять тут лет, говорю, не была я,

Девочкой вижу себя, вспоминая…

Церкви-то эти все мне знакомые,

Те же верхи у них, крыши зеленые…

Вон и дома у воды, у Хопра,

Улицы, почта и въезд со двора!..

Только вкатили во двор — побежала,

Дядю родного тотчас отыскала.

Кто, говорю, тут из барских детей?

Только один есть из всех сыновей,

Дочки повыбыли все… Я к нему…

В стареньком жил он и бедном дому…

Денег ему я на бедность дала…

Часто к нему заходить начала…»

Снова Прасковья в упор замолчала:

Как молодою была, вспоминала!

В стену глаза неподвижно уставила,

Будто по зрячему взгляд свой направила…

В горенке темной, в глазах умирающей,

С яркостью, правде вполне подобающей,

Мощным растеньем из чудного семени

Вышла, чуждаясь пространства и времени,