Вышел он снег от дверей отгребсти,

Дров наколоть и воды принести;

К дому вернулся с дровами, глядит:

Крестик на двери наружной прибит!

Вспомнил он, как из метели вчерашней,

Друг друга резче, смелей, бесшабашней,

Клики гудели, росли и серчали,

Словно как духи какие стонали,

Чуяли rpex! И сбегалися к двери,

Будто на падаль полночные звери!
–

Крестик теперь над дверями повешен:

Смолкнет нечистый, хотя он и бешен;

Крестик господень его остановит;

Он хоть не слышно, а все славословит!

Страшная, злая стояла зима!

В елях построив свои терема,

Резвых кикимор к ветвям пригвоздила,

Нежным снежком их хребты опушила;

Юрких русалок опасный народ

Спрятала в тину, в коряги, под лед;

Леших одних допустила бродить,

Робких людей по лесам обходить.

Дни обрубила зима, не жалея!

Только что солнце заблещет, краснея,

Вслед за ним тянется хмурая тьма:

«Я, говорит, заблещу и сама!..»

Ночь выступает во всю вышину,

Звезды сзывает гореть и луну

И рассыпает, куда ни взгляни,

Зеленоватые блестки, огни…

Зимняя ночь! Ты глубоко светла!

Чья ж это ласка тебя нам дала?

Кто, в утешенье угрюмого края,

Дал тебя северу, ночь голубая?!

Только одна ты по росту степям,

Шире ты их — обняла по краям.

В вас, ночи долгие, ночи хрустальные,

Вволю наплакаться могут печальные;

Вволю натешиться могут распутные,

Вечными кажутся скорби минутные!

Мыслью, блуждающей мрачно, тревожно,

В вас до безумья додуматься можно!

А немоты в вас, глухого молчания —

Хватит с избытком покрыть все страдания!..

Это ль не милость судьба нам дала,

Чтобы по Сеньке и шапка была,

Чтобы да в том же краю процветали:

Долгие ночи — большие печали!

Изо дня в день старики наши жили,

Чаще, чем прежде, они говорили.

Много того, что Андрей услыхал,

Он от рожденья и вовсе не знал…

Очень Прасковья его удивила,

Как в разговоре ему сообщила,

Будто во многих больших городах

Воздух какой-то горит в фонарях;

В те фонари ничего не вливают,

Ну, а как вечер придет — зажигают.

Слышал он также о царских смотрах,

Как ходит гвардия в красных грудях,

Как между войск у царя есть такие:

Птицы на шапках сидят золотые,

Сами солдаты в кольчуги закованы,

Лошади их серебром перекованы.

Спрашивал сам у Прасковьи Андрей:

Много ль видала железных путей,

Правда ль, что тянутся вдоль по ним паром,

Катятся вслед за большим самоваром?

Что называется новым судом?

Летом частенько он слышит о нем!

Как там в судах господа заседают,

Имя немецкое, всех защищают?

Также присяжных ему объясни:

Судьи не судьи, так кто же они?

Впрочем, не та и не эта затея

Больше всего занимала Андрея.

Больше любил он вопросы духовные!

Как богом созданы силы верховные?

Как бог нам душу, спасенье ей дал?

Все это знать он хотел и — не знал.

Ну и была тут Прасковья готова

Все Объяснять хорошо и толково!

Тут она ясно, как день, излагала,

Не говорила ему, — а вещала.

Целые книги Четии-Миней

Все наизусть были ведомы ей.

Речи Прасковьи уверенны были:

Ею пророки, отцы говорили!

В сердце Андрея, из глуби сознанья,

Мало-помалу взросли очертанья,

И выступали чудесны, велики

Словом Прасковьи рожденные лики

Мучениц славных, церковных святителей,

Светских владык и святых небожителей…

«Каждому делу, господь так велит,

Тот или этот святой предстоит:

Пчел сохранить — так Зосиме молиться,

Флором и Лавром конь-лошадь хранится;

Трифон от тли и от червя спасает;

Воин Иван — воровство открывает;

Все то, что криво, да полно изъяну,