Много в нем моху зеленого было,

И из зеленого моха торчали

Сотни цветочков, что летом увяли…

Часто Андрей подле тела сидел:

Все хоронить он его не хотел!

Вот уж и гроб был готов небольшой;

Ждет гроб неделю — стал плакать смолой!

Вот на соседнем, ближайшем холму

Вырыл Андрей помещенье ему,

Ветками он помещенье покрыл:

Ветер под ними гнездо себе свил!

Прежде, при жизни Прасковьи, бывало,

С ней говорил он порой очень мало;

Меньше, чем прежде, теперь говорит,

К телу подсядет, работу чинит…

Холод Андреюшке службу служил,

Тело Прасковьи от порчи хранил.

С рук неподвижных, от щек, ото рта

Мало-помалу сошла чернота;

Даже морщины сровнялись на коже,

Стала Прасковья как будто моложе.

Впрочем, Андрей ей в лицо не глядел:

Он у покрытого тела сидел.

Сколько он дней тем порядком провел,

Он не считал, да и счета б не свел.

Если б весна позабыла явиться —

Мог бы Андрей и с покойницей сжиться…

Только весна подойти не забыла,

Теплым туманом леса окропила,

Снег побежал, дали трещины льдины…

Стали чернеть на Прасковье морщины.

Время покойницу в гроб положить!

Нечего делать, пора хоронить!..

И на холме он ее схоронил.

Полдень весенний в могилу светил…

А как по гробу земля застучала,

Крышка его под землею пропала —

Много, без счета, горело на ней

Слез и весеннего солнца лучей…

Рано в ту пору весна наступила!

С неба сошла, из земли выходила!

В небе румяные зори горели,

Птицы свистали, чирикали, пели;

В воздухе влажном, в весенней теплыни,

Тихо задумались божьи пустыни…

А из земли, в платьях, в юбочках новых,

Шли мириады тюльпанов лиловых;

Сколько их, сколько везде проступало —

Точно тюльпанное царство настало!

В мраке темнейших, забытых углов

Говор раздался болтливых ручьев;

И над блистающей, светлой волной,

Как океан необъятно большой,

Бился незримыми глазу волнами

Запах весны, порожденный цветами!..

Холм у лачуги стоит одинок;

Крест на холме водружен невысок.

Степью безлюдной уходит Андрей

С серою Лайкой, собакой своей,

Палка в руке и сума за плечами,

Переступает лениво ногами,

Точно идет он с грехом пополам.

В меру такая походка степям!

Будь их хоть вдвое, безбрежных степей,

Всех их тихонько отмерит Андрей!

Он безустанно, усердно идет:

Время такое — народ подойдет,

Ну, а народа он видеть не хочет,

Как бы уйти поскорее, хлопочет.

Цель ему светит — обитель господня;

Цели он в жизни не знал до сегодня!

Ну, а теперь дело вовсе иное:

Он покаянье уносит чужое.

Дома, в лачуге, сидеть он не может:

Скука томит, одиночество гложет…

Так вот его в Верхотурье и тянет…

У Симеона молиться он станет;

А из обители прочь не погонят,

Будет там жить, а умрет — похоронят…

Месяц прошел. Населилась лачуга.

Просто не знала, что делать с испуга!

Тут собиралися разные люди,

С Руси великой, от Мери и Чуди!

В стойлах усталые лошади ржали,

Гости, ночуя, вповалку лежали;

Водка и песни текли спозаранка;

Под вечер говор, чет-нечет, орлянка…

Много шло толков промежду гостей:

Что тут случилось? Где старый Андрей?

Ищут мордвина. Напрасно, исчез…

Видят могилу у выхода в лес…

Если он, точно, в могилу забрался,

Сам ли он, что ли, в нее закопался?

Лет атак тридцать назад, в год холерный,

В мае, в тот трудный и памятный год,-

Как совершили мы странный, примерный,

Очень не хитрый венгерский поход,-