— Ничего и не четыре тысячи, — пробормотал, немного покраснев, Шельнис, — только полторы смогли доказать. А остальное — это уж судья для красного словца присовокупил…

— Шельма ты, Шельнис, — вынес «товарищеский» вердикт Ралдыгин. — И фамилия у тебя — как нельзя подходящая для твоего жизненного кредо.

— «Тихий, скромный, бесконфликтный, всегда приветливый, вежливый», — продолжал цитировать «материалы уголовного дела» Чулымов. — Такие обычно и становятся либо преступниками, либо предателями.

— Я протестую, товарищ капитан. — Шельнис покраснел до кончиков ушей. — Это голословное утверждение. Вежливость и приветливость — еще не достаточные условия для того, чтобы стать предателем.

«И даже не необходимое», — подумал Зорин.

— А это что за бурундук? — удивился Фикус.

Все повернули головы, проследив за его взглядом. Из кустов высовывалась моргающая раскосая физиономия. Глаз почти не было, одни щелочки. Голова бритая, уши — круглые, розовые — торчали, как локаторы.

— Так и хочется врезать промеж ушей, — не преминул заметить Фикус.

— Выходи, боец, как там тебя… рядовой Алтыгов? — пробурчал Чулымов. — Припозднился ты что-то. В лесу не умеешь ориентироваться, боец?

— Не умею, товарищ капитан, — по-русски, но с заметным выговором сообщил солдат, выбираясь на открытое пространство. — У нас в Оймяконе нет леса, только тундра… Голоса услышал, пришел.

Маленький, с кривоватыми ногами, без оружия, он выбрался на открытое пространство, стал беспомощно моргать. Физиономия как блин — сплющенная, почти без носа, только щеки выделялись покатыми холмиками.

— Фраер безответный, — компетентно заявил Фикус. — И за что этого оленевода в штрафники, гражданин начальник?

— За трусость, — объяснил Чулымов. — Все в атаку поднялись, а ему, видите ли, страшно стало.

— А чё, в натуре, страшно, — вступился за парня Фикус. — Очко-то не железное.

— Всем было страшно, — шмыгнув носом, сказал боец. — Там кричат: в атаку, в атаку, все взрывается…

— Но все пошли, — упрекнул Зорин.

— Я тоже пошел, — потупился якут, — вот только нога подвернулась… А те, которые сзади, меня подняли, давай пинать, убивать хотели…

— Заградотряд, — кивнул Игумнов. — Ну да, могли и убивать.

— Зовут-то тебя как, Алтыгов? — спросил Зорин.

Боец посмотрел на него как-то виновато, пробормотал:

— Киргиэлэй Тэрэнтэйэбис…

И снова все покатились.

— Кончайте ржать, бойцы, — поморщился Чулы-мов. — Насмеетесь — накликаете на нас беду.

— Можно Григорий Терентьевич, — скромно сказал Алтыгов.

Зорин утер рукавом слезы:

— Ладно, Григорий Терентьевич, вставай в строй, в смысле, садись и получи оружие. У нас этого дерьма сегодня достаточно. Вот только боеприпасы хорошо бы поэкономить. Какие будут приказания, товарищ капитан?

— Алтыгов, костыль мне сделай, — процедил Чулымов и пересчитал по головам солдат: — Десять нас. Ну что ж, вполне приличная боевая единица. Дальше будем ждать?

— Некого, товарищ капитан, — сказал Игумнов. — Пятнадцать нас было, когда в полон вели. Я сзади шел, делать нечего было, посчитал. Трое на дороге погибли… лежат там в пыли, бедолаги… А двоих вы лично пристрелили. Уходить отсюда надо, товарищ капитан.

— А куда пойдем? — беззаботно поинтересовался Чеботаев.

— А ты не знаешь, боец? — Чулымов с прищуром на него уставился: — Имеются варианты?

Ванька невольно втянул голову в плечи:

— Да нет, я знаю, товарищ капитан… Но мало ли… Может, попартизанили бы немного…

Гыгыкнул Фикус.

— Что смешного? — резко повернулся Чулымов.

— Партизанить на их рыбьем языке — от милиции скрываться, — хмуро объяснил Новицкий. Фикус закивал.

— Ох, навоюем, чувствую, с вами… — Чулымов начал подниматься, превозмогая боль. — Всё, бойцы, слушай мою команду. Разобрали оружие, поделили патроны, гранаты, и выдвигаемся на восток. Идем к своим, если надо — то с боем, и мне плевать, что до линии фронта двадцать верст. Если кто-то имеет особое мнение, пусть засунет его в задницу. Начнет других баламутить — прикончу на месте. Алтыгов, твою морошку! — где мой костыль? Тебе что, в письменном виде приказ выдать?

— А вы объясните ему, что такое костыль, товарищ капитан, — хихикнул Гурвич.

Их поджидали на выходе из чащи! Немцы грамотно поступили, не стали выискивать беглецов в дебрях, а обустроились вблизи опушки и терпеливо ждали. Разобрались за три года с прямолинейностью советского мышления: попался в окружение — выбирайся кратчайшим путем! Зазеленел холмистый лужок, слева обозначилась горка скал, вгрызающихся в орешник. Штрафники плотной кучей выбежали из леса, добежали до оврага — довольно глубокого, но покатого. Лощина тянулась вдоль опушки. Переправились на другую сторону. По фронту — россыпи булыжников, а за ними — тот самый лужок — опасное открытое пространство. До холма, покрытого лесом, метров полтораста. Решили бежать, не останавливаться, Зорин даже крикнул здоровякам Игумнову и Ралдыгину, чтобы схватили Чулымова под мышки (не ждать же, пока сам доковыляет). Их спасло лишь то, что немцы, поджидающие в засаде, раньше времени открыли огонь…