Шрифт:
Она скромно взглянула на свои восковые пальчики:
— Я вчера собрала десять, а сегодня, пожалуй, и семи не соберу.
— И от этого нам польза! — сказал Хамдам.
— В таком случае три килограмма засчитываем в твою пользу.
— Согласен! — засмеялся Хамдам-форма. Они пошли в разные стороны.
16
К Фатиме, продолжавшей не отрываясь работать на своем участке, подошла Мухаббат.
Она принесла Фатиме завернутую в платок кисть винограда и лепешку.
— Вот твоя доля, Фатима. Поешь.
— Спасибо, сестра.
— Ты сама соберешь оставшийся хлопчатник и снесешь весь твой сбор на весы или прислать за ним, помочь тебе?
— Никого не надо. Я сама соберу и снесу.
Мухаббат отдала ей завтрак, а сама принялась за работу.
Фатима положила сверток под куст и подумала: «Я пообещала собрать весь этот хлопок сама. Надо по-большевистски выполнять обещание».
Ее крепкая, мускулистая спина привыкла к труду, сильные быстрые руки были выносливы. Она не чувствовала усталости. Еще не хотелось ни отдыхать, ни есть. Работа захватывала и увлекала ее.
Кусты стояли редко, но по мере роста разветвлялись, раскидывались. Теперь на них раскрылось коробочек по семьдесят и даже больше. Каждый куст наполнял хлопком ее фартук, так обилен был урожай.
«Бедный Хасан! — думала она. — Вон какой урожай собираю я с твоего посева. А тебя чуть не засудили за него. — Она шла среди густых здоровых кустов, словно среди друзей. — Бедный Хасан! Ты виноват в том, что после того посева тут пришлось немало поработать. Немало, а зато теперь здесь кусты лучше, чем везде. Нет, ты не виноват, Хасан… А культиватор?»
Она вывалила хлопок из передника в мешок, крепче завернула рукава голубого сарпинкового платья и снова принялась за работу.
Ее крепкие, сильные, быстрые руки сверкали сквозь темные листья, быстро отрываясь от желтых коробочек к белому переднику.
Они мелькали равномерно, в лад с биением сердца. И в этой ее работе была пленительная красота, на которую никто не смотрел и которой сама Фатима не замечала. Она работала, словно вела какой-то замечательный, четкий, быстрый танец. Но мысли ее летали, как ласточки, далеко отсюда, вокруг Хасана.
Она не забывала ни его голоса, ни его слов, ни дней и вечеров, проведенных с ним, ни его мечтаний, ни сильного тела, ни крепких рук. Все в нем дорого было ей. И лицо, едва узнавшее бритву, и смуглая кожа, и его твердая воля, и мягкий голос, и серьезная, вдумчивая речь.
«Нет, Хасан, ты не виноват. Хасан, я в твою комсомольскую совесть верю. Совесть твоя чиста. По своей воле ты бы не принес нам вреда».
Передник наполнился, и опять она, прервав свое раздумье. переложила хлопок из передника в мешок.
А когда снова пошла между кустов, мысли ее вернулись к Хасану.
«Но как такое твердое сердце растаяло перед ленивой куклой? Чем она его пленила? Ну чем? Что нашли его темные глаза в ее бесстрастном, недовольном, бескровном лице?
Ах, Хасан! Как легко ты забыл время, когда мы вместе росли, вместе играли, вместе собирали первые урожаи хлопка на новых землях, на берегу Джилвана. И песни мои забыл. А мы ведь их вместе пели. И я гордилась, что у меня такой друг. Я пела:
В саду у меня цветок цветет. На руке у меня соловей поет.А ты, Хасан, забыл, как отвечал мне:
Есть цветок у меня, краше нет вокруг. Краше всех цветов у меня есть друг. Пара сильных рук есть сорвать цветок, Есть друга обнять пара сильных рук.Эх, Хасан, улетел соловей из моего сада, и цветок вянет, и сад мой поник».
И стало ей так жаль себя, словно огонь, долго тлевший внутри, вдруг вспыхнул, охватывая ее всю. И она негромко запела тоскливую старинную песню:
Мою розу унес беспощадный враг. Соловья злой коршун настиг в кустах. Беспечный садовник мой сад не хранил: Погиб соловей и цветок зачах.С этой песней она понесла хлопок к мешку.
— Я люблю песни. А особенно когда их ты поешь. И голос твой люблю. Но не нравится мне, что поешь ты такую тоскливую песню. От нее плакать хочется.
Фатима, вздрогнув, прервала песню от этого голоса: на нее, ласково и печально улыбаясь, смотрел Хасан.