— Если хочешь есть, поторопись. Елена Васильевна приготовила восхитительный пирог с рыбой, я выпросил немного для тебя, но постепенно подъедаю его сам. Так что раздевайся и топай на кухню, — объявил он.

— А водки с перцем выпить у тебя найдётся? — хрипло спросил его друг, вваливаясь на кухню. — Я сегодня весь день шлялся по холодным улицам этого отвратительного и негостеприимного города, и одного только пирога с рыбой мне будет недостаточно.

— За что же ты так наш город-то ненавидишь, не понимаю? — пожал плечами Джордж, доставая из кухонного шкафа едва початую бутыль очередной самодельной настойки.

— Ты разве не чувствуешь, как он давит на тебя?

— Город давит? Не чувствую. Может быть, привык? — пробормотал хозяин и потянулся за рюмками. — А как именно он давит?

— Всей своей гранитной мощью, всей своей недолгой историей, всеми своими мифами и легендами. Вцепился в загривок и всё сильнее сжимает зубы.

— В загривок вцепился? Может быть, тебе сходить к мануальному терапевту? Они такие проблемы легко устраняют. Хочешь, прямо сейчас Даше позвоним — я её сто лет знаю, она мне позвоночник выправила так, что...

— Это не мне, это городу нужен мануальный терапевт. Такой, который вправит ему на место историю. Потому что невозможно, немыслимо так долго находиться в этом густом киселе, замешанном на прошлом и будущем. Я сижу в этой комнате, а история течёт сквозь меня, и портреты бывших жильцов укоризненно смотрят на меня со стен.

— Надо же, какой ты впечатлительный. А на меня они не смотрят, хотя я не поленился и вызнал историю этой квартиры и даже всего дома. Послушай, это довольно забавно: пять лет назад моя квартирка была частью огромной коммуналки. Ну, не слишком огромной, но и не маленькой всё же. Потом её выкупили какие-то ребята, в той половине, что побольше, поселились сами, а этот закуток, с выходом на чёрную лестницу, им почему-то не понравился. Вон там, где кончается коридор, раньше был проход дальше, стену потом поставили.

— То-то мне всё время хочется пройти сквозь эту стену, — хмыкнул Дмитрий Олегович. — Подхожу к ней, утыкаюсь лбом, иду назад. Я думал, это привычка.

— Привычка?

— Неважно. Там, где меня Эрикссон держал, тоже был такой фокус со стеной.

— Фокусов здесь много. В моей комнате, например, жил сумасшедший, его даже по два раза в год госпитализировали. Но он умер за двадцать лет до перепланировки. Потом комната досталась одной весёлой семейке: муж и жена — хиппи, у них — вечные посиделки, эзотерика доморощенная, медитации, харе-кришна, а потом они как-то вдруг всем племенем откочевали в неизвестном направлении, прихватив ещё парочку жильцов. Просто исчезли, ничего с собой не взяв. Непонятная история: вдруг раз — и уехали навсегда. Даже дверь не закрыли — впрочем, они её никогда и не закрывали. Кто-то из их компании потом приходил, говорил, что они все уже в нирване, комната им не нужна, но им занялась милиция, а комната отошла государству. Ещё здесь математик один жил, всё мечтал решить какое-то уравнение, сидел ночами над тетрадью, писал формулы. И когда вдруг понял, что к чему — в четыре часа ночи, — у него в ручке паста кончилась. И в другой тоже. И карандашей не нашлось. Он хотел было кровью дописать, как и положено настоящему мученику науки, но пока булавку нашёл, пока палец расковырял — всё забыл. И так уже не вспомнил, а тут перестройка — и он стал компьютерами торговать, переехал вскоре в отдельную квартиру. А здесь поселилась гадалка...

— Хватит, — твёрдо сказал Дмитрий Олегович, — на этом погружение в историю дома предлагаю прекратить. Тем более что я её и без того чувствую. И так везде. Во всём, я имею в виду, городе. В других городах такого нет.

— Ты говоришь это для того, чтобы никто не догадался, что ты безумно любишь Питер. А кто — никто? Чтобы я не догадался? А я догадался. И что теперь? Думаешь, я буду обидно смеяться и показывать пальцем: смотрите на дурачка, он в город влюбился, как будто город ответит ему взаимностью

— Да насчёт взаимности я как раз совсем не переживаю.

— А насчёт чего переживаешь?

— Ну это же так банально — любить Петербург. Всё равно что Анджелину Джоли любить. Много ли надо ума и фантазии, чтобы полюбить её? Нет, не много.

— Она, кстати, отличная.

— Да не то слово. Увидел — и люби. А с Питером сложнее.

— Ты имеешь в виду Брэда Питта?

— Я имею в виду этот чёртов город, в котором мы сейчас находимся.

— Потому что ты здесь родился. И любить город, в котором родился, — это так банально, правда?

— Особенно, если он такой красивый...

— ...как Анжелина Джоли

— Да при чём тут... Ну да, это же я сам. Вот если бы я в нём не родился. Если бы он был другим.

— Если бы Анжелина Джоли была ископаемым мамонтёнком Димой.

— Отличный мамонтёнок, кстати. Тёзка мой. И такой же, как я, ископаемый... Да, так было бы проще. Этот город слишком много обо мне знает. Он помнит меня слабым.

— Слабым? Тебя? В три месяца и три дня от роду?

— То, что тебе казалось силой, было упрямством. А упрямство — это слабость. Но я не хочу об этом говорить, даже с тобой. Пока что мне больше нравится об этом думать.

Он специально сказал «Даже с тобой». Надо же как-то дать понять Джорджу, что он ему всё-таки дорог, а говорить это прямым текстом не позволяла... сила? ...слабость?... упрямство?

Некоторое время они сидели молча, прихлёбывая настойку с перцем и какими-то травами. Дмитрий Олегович отведал пирога и нашёл его превосходным.

— Слушай, а ты ведь не в Петербурге родился, — через некоторое время сказал Джордж.

— Да и я тоже. Мы с тобой родились в Ленинграде. В городе, которого уже нет ни на одной карте. Так что люби себе преспокойно Санкт-Петербург — это совсем не твой родной город.