Так, значит, их может быть более одного, думает Чеглок.

Все возможно по капризу Шанса.

Чеглок с минуту размышляет.

Но почему именно моя пентада? Что в нас такого особенного?

Опять ты! Я же не говорил, что ваша пентада – особенная. Мы считаем, что нормалы инфильтрировали все новосозданные пентады.

Но ведь пентады выбираются Святыми Метателями! – возражает Чеглок. Вы хотите сказать…

Что среди Метателей тоже есть шпионы? Мы этого не исключаем. Но все пентады имеют один и тот же состав: по одному представителю от каждой из пяти рас. Нормалам нужно только представить достаточно большую расовую выборку соискателей Испытания, используя агентов, для которых вероятно пройти наш процесс тестирования, а после этого простая вероятность говорит, что агенты будут случайно распределены по пентадам. В некоторых может оказаться один шпион, в других больше, в третьих вообще ни одного. Учитывая эти факты, ты сам поймешь: наиболее разумно считать, что шпионы есть во всех.

Да, конечно, соглашается Чеглок, а тем временем святой Христофор продолжает вести его через площадь. Но я не понимаю, почему вы допустили, чтобы это так долго тянулось. Паломничество начнется завтра утром, когда же вы собираетесь действовать против шпионов?

А мы и не собираемся, отвечает Мицар. Не хотим предупреждать нормалов, что мы против них выступили. Пока что. Кроме того, это бы лишь посеяло панику в Многогранном Городе. Шпионы убили бы себя раньше, чем мы узнали бы что-нибудь ценное. Лучше дать процессам идти нормально и внимательно присматривать издалека, ожидая, пока шпион или шпионы себя разоблачат. И если не обойдется без крови, то пусть лучше кровь прольется в Пустыне, чем у нас в Мутатис-Мутандис. В каждой пентаде есть хотя бы один инкубаторский – мьют, которому мы можем доверять, это мы обеспечили. Они должны стать нашими глазами и ушами. А если необходимо – то и нашими руками. Ну вот мы и пришли!

Они стоят перед воротами, которых Чеглок раньше не видел. Само по себе это вовсе не удивительно: Многогранный Город изобилует воротами, и даже живущие здесь всю жизнь не помнят всех. Но эти конкретные ворота расположены на другом конце площади Паломников, напротив Врат Паломника, на месте, где, как точно знал Чеглок, никаких ворот нет… по крайней мере в физическом мире. Но, напоминает он себе, это не физический мир, каким бы настоящим здесь все ни казалось. Он все еще виртуализован, все еще под властью Мицара.

Ворота выполнены в виде головы русла. Она возвышается, омываемая ленивым течением и переливами цвета, подбородок покоится на земле, тонкие губы сжаты в ниточку на уровне коленей Чеглока. Лоб нависает футах в двадцати над ним, изгибаясь, как выпуклость восковой луны. Чеглок вздрагивает и шарахается от фигуры, которая из-за хроматического зрелища кажется не статуей, а живым руслом, гигантом, вмурованным в камни площади. Словно бы все его тело закопано под ней. Огромные глаза черны, как смоляные ямы, но не кажутся слепыми – наоборот, Чеглок ощущает, что от этого пристального взгляда не укроется ничто, и уж точно не он. Потому что, когда святой Христофор, все еще держа за руку, ведет его вперед, огромный лоб хмурится, пещеры ноздрей раздуваются, будто принюхиваясь, а игра цветов на лице – не мужском и не женском – становится темной и бурной, как на изборожденном бурей небе.

– Каждые ворота в городе имеют своего виртуального стража, – говорит Мицар голосом святого Христофора. – Не бойся.

Чеглок не успокоен, но все же собирает всю свою храбрость и спрашивает:

– А что это за ворота?

– Те, которых ты не найдешь ни на одной карте города, не наткнешься, бродя по улицам. Специальные ворота только для моего факультета.

– Куда они ведут?

– Скоро узнаешь. – При этих словах мрачное лицо открывает рот, будто хочет проглотить путников целиком. Снова Чеглок отшатывается, снова святой Христофор тянет его вперед.

Не бойся, псионически повторяет Мицар. Я иду с тобой.

Это Чеглока тоже никак не успокаивает.

– Постойте, Мицар…

Когда ты пройдешь через эти ворота, ты все забудешь, предупреждает Мицар. Когда пройдешь через них второй раз, все вспомнишь.

– Я не понимаю…

Ты пойдешь в паломничество так, будто ничего этого не было. Но все это время ты будешь виртуализован. Такой глубокой, такой тонкой виртуализацией, что ни один шпион не сможет ее заметить. Я буду с тобой, поеду на тебе, как сейчас на святом Христофоре, только изнутри. Я буду слышать то, что будешь слышать ты, видеть то, что ты видишь, ощущать то, что ты ощущаешь. Но ни ты, ни кто-либо из твоих товарищей не заподозрит моего присутствия, и даже Полярис, виртуализуя вас и формируя гештальт, не обнаружит моего вирта.

В мрачной глубине открытого рта вирта Чеглок видит живую игру огня и сверкающие вспышки чего-то вроде молний. Он чувствует запах расплавленного пластика и едкие дымы горелых схем. И жирную вонь горелой плоти. В ужасе он закрывает глаза, а святой Христофор грубо толкает его вперед…

Когда Чеглок снова открывает глаза, он висит высоко в штормовом воздухе. Сколько прошло времени? Секунда? Меньше? Внизу, в дымящихся развалинах, он видит вирты мертвых нормалов, наложенные на физические останки, накрывающие их призрачными цветными саркофагами. Он глядит сквозь разбитую оболочку псибертронной брони, внутрь тел – или того, что от них осталось, где в мясе роются селкомы, переваривая своих хозяев изнутри, разбирая по молекулам. Скоро не останется ничего, селкомы набросятся друг на друга в каннибальской оргии, и победители рассеются в воздухе, в земле, продолжая служить медианету и – по-своему – Орбитальным. Физические формы мьютов после смерти тоже подвергаются такой же быстрой молекулярной деструкции, пожираемые селкомами, что поддерживают в них жизнь, но только мертвые мьюты – в отличие от зомбированных виртов мертвых нормалов – не проснутся в виртуальной послежизни сверкающего рая или мучительного ада. Вместо этого живая память каждого уникального мьюта будет сохранена в точных последовательностях ДНК и глубоком нейронном картировании, созданном селкомами, чье жадное пожирание есть одновременно глубокое запоминание, и эти данные вольются в интегрированную гештальт-сеть, доступную Коллегии Виртуального Разума, а также Святым Метателям, что трудятся в своих инсеминариях.