Торт обдумал услышанное и спросил:

— Мы можем исправить ситуацию?

— Возможно. Если вернем в прошлое того, кому там самое место. Но времени осталось совсем немного.

Егор швырнул окурок в костер, сбросил одеяло и встал с деревянного ящика.

— Пора одеваться, Торт. До открытия банка остается полтора часа.

Несмотря на то что за стенами полярной станции бушевала метель, внутри было тепло и по-своему уютно. Где-то далеко тихо урчал генератор.

Комната, в которой происходила беседа, была обставлена просто, почти аскетично. Два шкафа, стол, три стула, старое, обшарпанное кожаное кресло — вот и вся обстановка. За столом сидели трое: профессор Терехов, врач-психиатр по фамилии Кремер и молодой художник Георгий Ларин. Ларин был бледен и смотрел на своих собеседников слегка затуманенным взглядом.

В углу комнаты в своем хромированном инвалидном кресле сидел лысый, грузный Агадамов-Ребус.

— Вы утверждаете, что вас посещают странные сны, — сказал психиатр Кремер, обращаясь к Ларину и поблескивая своими круглыми очками. — Какие именно?

— Мне постоянно снится город, в котором я никогда не был, — ответил Гера. — И еще… в том городе я говорю на немецком языке, как на своем родном. И это еще не все. — Ларин с силой потер пальцами высокий лоб. Дернул щекой и досадливо проговорил: — Черт, даже не знаю, как сказать. Мне снятся мертвецы. Целые толпы мертвецов. Они идут по широкой дороге, поворачивают головы и смотрят на меня. Смотрят так, будто я виноват в их смерти. Будто на моих руках есть кровь.

— А ее нет? — спокойно уточнил профессор Терехов.

Ларин посмотрел на профессора изумленно. Потом нахмурился и сказал:

— Я художник, а не солдат и не киллер.

— Но, судя по некоторым вашим высказываниям, вы не прочь пустить кому-нибудь кровь.

Гера слегка напрягся.

— Добро должно быть с кулаками, разве не так? — спросил он резко.

— Возможно. Но только за правое дело.

Ларин усмехнулся:

— А кто скажет, какое дело «правое», а какое нет? В мире все субъективно. Мир существует, пока мы его наблюдаем и постигаем. Если люди исчезнут, мир исчезнет тоже.

Терехов посмотрел на молодого человека с живым интересом.

— Странная точка зрения, — проронил он.

Психиатр Кремер остановил его жестом, поправил на носу очки и спросил:

— А как насчет народа, Георгий? Народ тоже существует, пока вы на него смотрите?

Художник усмехнулся:

— Наивный вопрос. Но я на него отвечу. Народ — это не однородная серая масса. Народ — это собрание личностей и убожеств. Убожества, увы, преобладают. В своих политических воззрениях я исхожу из того, что люди не равны. Поставьте рядом великого композитора Рихарда Вагнера и какого-нибудь забулдыгу-цыгана, пиликающего на скрипке в кабаке, а в перерывах шарящего по карманам в гардеробе. Если мы условимся считать Вагнера человеком и припишем ему как человеческой единице какие-то качества, то цыган-воришка не будет обладать и сотой долей этих качеств. Так с какой стати я должен считать его человеком?

— У вас очень радикальный взгляд на человеческую породу, — заметил Кремер.

Ларин улыбнулся:

— Вот видите, вы тоже признаете существование породы.

— Я не в том смысле…

— Бросьте, доктор! Мы все это чувствуем, но стесняемся об этом говорить. Стоит кому-то завести речь о природном, исходном, изначальном неравенстве людей, как его тут же называют фашистом и он получает клеймо отчуждения на лоб. Но рано или поздно на политическом горизонте появится тот, кто наведет в стране порядок и назовет, наконец, вещи своими именами: дерьмо — дерьмом, грязь — грязью, а силу — силой.

Психиатр Кремер снял очки, протер их платочком и снова водрузил на нос.

— Давайте вернемся к вашим кошмарным снам, — предложил он.

Ларин усмехнулся:

— Я могу к ним вернуться, доктор. Главное, чтобы они ко мне не возвращались. Что вы хотите знать?

— Вас гложет чувство вины, не так ли?

Гера покачал головой:

— Нет, не так. Я не чувствую за собой никакой вины.

— Что же вы чувствуете?

— Раздражение. И еще — злость.

— А как насчет страха?

— Страха? — Ларин усмехнулся. — Страх — понятие, незнакомое сильным личностям.

— А вы сильная личность?

— Безусловно.

— Но ведь и самые великие люди испытывали страх, — возразил профессор Терехов, подергивая себя пальцами за кончик крашеного уса. — Наполеон, например, боялся кошек. Цезарь — родовитых Кассиев. А Гитлер, как поговаривают, боялся стать отцом из-за того, что среди его предков были инцухты.

— Кто?

— Кровосмесители, — пояснил психиатр Кремер. — Кстати, как вы относитесь к Гитлеру?