Ларин пожал плечами:

— Спокойно. Я отношусь к нему спокойно. Впрочем, как и к другим великим людям, которые, испытав славу и блеск, потеряли милость богов и рухнули с неба в грязь на потеху толпе.

— В ваших рассуждениях есть логика, — отметил Кремер.

— Разумеется, — усмехнулся Ларин. — Знаете, иногда мне снится, будто я и сам — исторический персонаж. Мне снится, что я еду в медленно движущемся кабриолете, а по сторонам дороги стоят люди и приветствуют меня радостными криками. Лица их счастливы, а в руках у них — нарядные венки и букеты цветов. Они тянут ко мне руки и кричат, что любят меня. И я им верю. Верю, потому что читаю в их глазах настоящее обожание и понимаю, что каким-то образом сделал их жизнь счастливее. Но вот потом… Потом все подергивается каким-то серым туманом, состоящим из клубящегося пепла, и я начинаю чувствовать запах горелого мяса. Сердце мое сжимает тоска. А когда туман рассеивается, я вижу голую, опаленную пожарами землю. И на этой земле лежат трупы. Бессчетное количество обугленных трупов.

Ларин перевел дух, щеки его побелели, но он сумел взять себя в руки и продолжил твердым, недрогнувшим голосом:

— Потом начинается самое неприятное. Трупы начинают шевелиться, приподнимать головы и поворачивать их, чтобы взглянуть на меня.

— А вы все еще едете в кабриолете? — уточнил психиатр Кремер.

— Да. Вот только…

— Что?

Гера напряженно улыбнулся.

— Кабриолет этот сделан из костей. Я хочу спрыгнуть, но прыгать некуда, потому что земля вокруг шевелится, стонет и протягивает ко мне руки. Тысячи обугленных человеческих рук.

Художник на несколько секунд замолчал, а потом заговорил снова:

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Я не боюсь таких снов. Меня тревожит другое. Из-за них я просыпаюсь среди ночи и подолгу не могу уснуть.

— Значит, вы хотите, чтобы я вылечил вас от переутомления? — уточнил Кремер.

— Можно сказать и так. Мне нужно снотворное. Сильное снотворное, но такое, чтобы я не просыпался утром с головной болью.

Кремер, глядя на художника сквозь холодные стеклышки очков, улыбнулся.

— Нынешняя медицина способна творить чудеса. И здоровый сон без сновидений — одно из таких чудес.

Агадамов-Ребус, сидевший в углу комнаты, кашлянул в кулак, привлекая внимание присутствующих. Все посмотрели на него.

— Вы ведь знаете, что вам предстоит, Георгий? — спросил он Ларина, глядя тому в глаза.

— Да, — ответил художник. — Вы мне рассказывали.

— Вы недовольны? Эксперимент вызывает у вас неприязнь?

— Вы привезли меня сюда насильно. Почему я должен испытывать восторг?

— У вас великая миссия, Георгий. Этот эксперимент санкционирован самыми высшими инстанциями.

— Да, об этом вы мне тоже рассказывали. Но я не вызывался добровольцем. Кроме того, я ничего не смыслю ни в физике, ни в оптике, ни в психологии.

Ребус чуть качнул лысой головой и сказал:

— Я не хочу с вами спорить, Георгий. Я пообещал вам, что мы вернем вас в Москву в целости и сохранности. Сразу после того, как эксперимент будет закончен. В обмен на вашу лояльность вы получите щедрое вознаграждение. Впрочем, это мы тоже обговаривали. А теперь вы можете идти к себе.

Художник, не возражая, поднялся со стула и вышел из комнаты. В коридоре его поджидали охранники.

Как только дверь за Лариным закрылась, Ребус повернулся к профессору Терехову и психиатру Кремеру и холодно осведомился:

— Что скажете?

— Скажу, что он в порядке, — ответил Кремер, протирая платком очки.

— Снотворное не помешает ему?

Кремер водрузил очки на нос и покачал головой:

— Нет. Препарат, который я ему назначу, никак не повлияет на мозговую активность.

Ребус взглянул на профессора Терехова.

— А вы что думаете?

— То же самое, — ответил Терехов. — Дурные сны этого парня не помешают нам провести эксперимент.

— Дурных снов больше не будет, — пообещал Кремер. — Гарантирую, что к моменту эксперимента его психика станет абсолютно устойчивой.

Ребус прищурил блеклые глаза и назидательно проговорил:

— Не перетрудитесь, доктор. Вы и так сделали его чрезвычайно покладистым. Даже слишком покладистым.

Психиатр пожал плечами.

— Я избавил его от агрессии по вашей же просьбе. Если вам не нравится, я могу…

— Он догадывается о том, кто он такой? — прервал его Ребус.

— Видите ли… — Кремер слегка стушевался. — Это не совсем корректная постановка вопроса. Безусловно, он не просто носитель. Личность художника Георгия Ларина оказалась слишком сильной, и это не может не удивлять. Эта личность не позволила «объекту А. Г.» доминировать и загнала его в область подсознания.

— Догадывается или нет? — повторил свой вопрос Агадамов.